Но потребовалось больше десятка лет поисков и исследований, чтобы то, что возникло однажды на уровне интуитивного восприятия, оформилось в нечто серьезное и по-настоящему цельное.
Любое новое научное направление возникает не на пустом месте. Разумеется, свои предшественники были и у военной антропологии. Так, многие проблемы, теоретико-методологические подходы и методический инструментарий, который впоследствии в синтезированном, дополненном, переработанном и адаптированном к новым задачам виде был взят на вооружение историками, философами и культурологами применительно к изучению «человека на войне», разрабатывали военная психология и военная социология, а впоследствии историческая психология, историческая антропология и социальная история.
Зарождение и становление как военной психологии, так и военной социологии на рубеже XIX–XX вв. еще в рамках синкретического, нерасчлененного знания о человеке на войне происходило именно в России. Талантливые полководцы русской армии всегда понимали, что главное на войне — человек, и именно они заложили основы изучения «душевных явлений с военной точки зрения». Наиболее яркими представителями этого нового направления стали такие военные деятели и мыслители, как адмирал С.О. Макаров, генералы М.И. Драгомиров, Г.А. Леер, И.П. Маслов, А.А. Бильдерлинг и др. Своего расцвета в дореволюционный период военная психология достигла после окончания Русско-японской войны, органично сочетая теоретические изыскания и возможности применения их на практике. В 1908 г. в Обществе ревнителей военных знаний (общественно-научной организации офицеров Санкт-Петербургского гарнизона) был создан отдел военной психологии, целью которого была разработка «военной психологии как отрасли общих и военных наук, исследующей духовную сторону явлений войны и наилучшую подготовку и использование психической стороны — сил, средств и способов вооруженной борьбы»2. Председателем отдела стал доктор медицины Г.Е. Шумков, автор более 40 книг и статей по проблемам военной психологии и психиатрии3. Только за период с 1900 по 1917 г. в печати появилось более 100 публикаций, посвященных психологии боевой деятельности. Одним из основоположников в изучении этого направления считается ординарный профессор Генерального штаба полковник Н.Н. Головин4, считавший, что главным в изучении боя должно стать изучение деятельности и свойств человека как бойца. В этот период плодотворно изучали различные состояния воинов в бою А.М. Дмитриевский, А.С. Резанов, П.И. Изместьев и др.5 Особенно богатый материал для исследований военных психологов дала Первая мировая война.
В 1920–1930-е гг. эти исследования активно развивались на Западе деятелями русской военной эмиграции (Н.Н. Головин, П.Н. Краснов, Р.Г. Дрейлинг и др.), а в СССР — старыми военными специалистами (Г.Ф. Гирс, П.И. Изместьев, А.Е. Снесарев и др.), в основном на материалах Первой мировой войны и преимущественно с прикладными задачами6. Большой вклад в разработку военно-психологических проблем в Красной армии в 1920-е гг. внес М.В. Фрунзе7, который дал указание и способствовал созданию в вооруженных силах широкой сети психофизиологических лабораторий по исследованию психологии воинской деятельности. В этот период были заложены основы авиационной и инженерной военной психологии8. В 1933 г. вышли в свет 10 выпусков Военно-медицинской академии под общим названием «Материалы по психофизиологии труда в РККА». Однако в 1937 г. все психофизиологические лаборатории были ликвидированы, попав под действие постановления ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов»9. Продолжались лишь научно-исследовательские работы в русле авиационной психологии. Отсутствие в должной мере разработанной военно-психологической теории вместе с последствиями репрессий командного состава очень скоро стало сказываться на качестве войск, и в январе 1941 г. нарком обороны СССР вынужден был поставить вопрос о необходимости развития военной психологии для создания психологических основ боевой и политической подготовки в армии10.
В период Великой Отечественной войны советская военная психология занималась изучением в первую очередь таких проблем, как анализ боевой деятельности, формирование волевых качеств и выносливости у бойцов, обучение и воспитание личного состава, в том числе на боевых традициях Русской и Красной армии, а также восстановлением боеспособности раненых воинов и реабилитацией боевых стрессовых состояний11. За годы войны военные психологи накопили богатый фактический материал о деятельности воинов в боевых условиях, о психологической подготовке личного состава к боевым действиям и во многом именно на этой основе строили свои исследования в послевоенный период. Позднее узкоутилитарный аспект военно-психологических исследований на многие десятилетия стал доминирующим, так как занимались ими почти исключительно внутри военного ведомства12, а свернутые в конце 1930-х гг. исследования по военной социологии возобновились только в 1960-е гг.13
Общемировая тенденция антропологизации науки и особенно гуманитарного знания охватила зарубежную историческую науку преимущественно начиная со «Школы “Анналов”» (Марк Блок, Люсьен Февр и др.14). К 1970-м гг. смена парадигм привела к утверждению «социальной истории» как одного из лидирующих исследовательских направлений «новой исторической науки», влияние которого в последующие годы нарастало, переплетаясь с собственно историко-антропологическими исследованиями15. Другая категория работ относится к области исторической психологии, где следует упомянуть работы Б. Ф. Поршнева и его учеников16. В рамках этих направлений был разработан богатый исследовательский инструментарий для изучения различных аспектов проблемы человек в истории.
Однако собственно исторических исследований, непосредственно посвященных изучению человека на войне в целом или хотя бы крупным разделам в рамках этой проблематики, не существовало до начала 1990-х гг. Огромное число военно-исторических работ в основном обходило вниманием историко-психологическую проблематику, концентрируясь на событийных и институциональных аспектах военной истории (вопросах стратегии и тактики, характера и хода боевых действий, принятия военно-политических решений, военной экономики и др.), либо сводило ее к аспектам военно-политического воспитания в рамках советской идеологии17. Собственно «человеческое измерение» войны, включающее достаточно широкий спектр проблем (военная повседневность, сфера ментальности, социальная и индивидуальная психология и т.д.), оставалось в отечественной историографии практически неразработанным и недооцененным.
Прорыв начался на рубеже ХХ–XXI столетий, когда в науке наметились две важные тенденции. С одной стороны, заметно активизировался интерес к военной проблематике, прежде всего, в силу ее возросшей общественной актуальности. С другой стороны, в исторических исследованиях стала решительно утверждаться новая, антропологическая парадигма. В связи с этим перед исторической наукой встала важная фундаментальная проблема — восполнение отсутствующей системности в военно-исторических исследованиях, касающихся «человеческого измерения» войн и вооруженных конфликтов, на основе обобщения отечественного и зарубежного научного опыта, использования и синтеза традиционных и нетрадиционных методов исследования с конкретно-научными подходами ряда дисциплин.
В 1999 г. вышла в свет моя монография «Психология войны в ХХ веке: исторический опыт России»18, обобщившая более ранние мои работы19, где были разработаны основы теории, методологии и методики, применимые к изучению «человеческого фактора» в любых войнах и вооруженных конфликтах средствами исторической науки с привлечением исследовательского инструментария других гуманитарных и общественных дисциплин, а также осуществлен конкретно-исторический анализ ключевых проблем данной тематики, в том числе в сравнительно-историческом ключе. Это исследование «человеческого измерения» вооруженных конфликтов охватило все полномасштабные внешние войны нашей страны в ХХ столетии — Русско-японскую, Первую мировую, советско-финляндскую, Великую Отечественную, афганскую, а также военные кампании против японской армии накануне и в ходе Второй мировой войны. В нем была рассмотрена психологическая составляющая основных вооруженных конфликтов ХХ в.; дан ее компаративный анализ в больших и малых войнах, которые вела Россия (СССР) в этот период; обоснована и применена специально разработанная комплексная методика сравнительно-исторического исследования психологических феноменов вооруженных конфликтов. Опыт такого изучения показал, что завершен очередной этап концептуального осмысления «психологии войны» как широкого общественного явления, большого исторического пласта, и заложены основы новых для отечественной историографии отраслей исторической науки — военно-исторической психологии и военно-исторической антропологии. Следующими этапами работы закономерно должны были стать как продвижение «вглубь» проблематики (конкретизация и детализация проблем20; совершенствование исследовательского инструментария и др.), так и «вширь» (распространение отработанных методов на новые объекты исследования, другие страны и эпохи с соответствующей адаптацией методов изучения).
Сам термин «военная антропология»21 впервые прозвучал в апреле 2000 г. на конференции «“Homo belli” — “человек войны” в микроистории и истории повседневности» в Нижнем Новгороде22. Полгода спустя, 23 ноября 2000 г. в Москве в Институте российской истории РАН состоялось первое заседание «круглого стола» «Военно-историческая антропология: предмет, задачи, перспективы развития», в работе которого приняли участие представители различных дисциплин, изучающие войну в «человеческом измерении»23. Собравшиеся тогда вместе историки, психологи, социологи, философы, филологи, культурологи и даже военные медики были единодушны в том, что пришло время целенаправленного и систематического изучения антропологического аспекта истории войн. Это был важный шаг в конституировании новой отрасли знания. В 2001 г. состоялся второй «круглый стол», где была учреждена Ассоциация военно-исторической антропологии и психологии «Человек и война», а вскоре в издательстве «РОСС- ПЭН» вышел в свет первый выпуск Ежегодника «Военно-историческая антропология» с подзаголовком «Предмет, задачи, перспективы развития»24, где была опубликована концептуальная статья «Военно-историческая антропология как новая отрасль исторической науки»25. «Круглый стол», Ассоциация и Ежегодник26 стали единым организационным центром военно-антропологических исследований в нашей стране.
Очень скоро в разных городах России стали регулярно проводиться конференции27, выходить статьи и монографии, защищаться диссертации, издаваться учебные пособия и читаться лекционные курсы, где звучали эти два словосочетания: «человек на войне» и «военная антропология». Но это только формальные маркеры, подтверждающие, что новая наука уже состоялась.
Перед исследователями «человеческого измерения» войн, как правило, стоят очень близкие проблемы, независимо от того, какую страну они изучают, какую эпоху и даже в рамках какой научной дисциплины. Исследовательский процесс закономерно привел специалистов, работающих подчас в очень разных хронологических и конкретно-тематических рамках, к выводу, что все они так или иначе действуют в контексте единого направления или даже особой исследовательской области, относительно автономной в границах исторической науки. Само осознание этого обстоятельства, налаживание научных коммуникаций в рамках междисциплинарных, межстрановедческих и хронологически «сквозных» проектов дают принципиально новые результаты и в области обмена опытом, и в части его синтеза, позволяют проводить невозможные в иных условиях компаративные исследования, причем как в рамках социокультурной, этнокультурной и межрегиональной компаративистики, так и сравнительно-исторические исследования в хронологическом ракурсе.
Лично для меня очень важно было услышать на одном из первых «круглых столов» от военного врача, доктора медицинских наук, бывшего главного психиатра госпиталя им. Бурденко В. А. Яковлева слова о том, что если бы ему раньше стало известно о существовании источников личного происхождения, в которых зафиксированы саморефлексии участников войн начала–середины ХХ в. и представлена полная клиническая картина посттравматического синдрома, было бы значительно легче проводить реабилитацию участников афганской войны и двух чеченских кампаний. То есть обмен методиками и результатами исследований «человека на войне» даже между представителями столь разных наук, как история и медицина, способен принести вполне реальную и практическую пользу.
Успех уже проведенных конференций и неослабевающий интерес к военно-антропологической проблематике свидетельствуют о большом потенциале междисциплинарного подхода в изучении сложных гуманитарных проблем, когда в гармоничном сочетании используются возможности разных наук, и о перспективах нового направления, которое из межотраслевой сферы исследований постепенно переросло в особую отрасль исторической науки. При этом в разработку исторической проблематики оказались вовлечены специалисты из смежных дисциплин — психологии, социологии, военной науки, философии, педагогики, культурологии, что обогатило подходами и методами не только историческую науку: произошло взаимообогащение целого ряда гуманитарных дисциплин идеями, фактическими данными и методиками исследований.
Так, в ноябре 2001 г. в Военном университете МО РФ в Москве прошла научная конференция «Психология войны», организованная психологами, в которой приняли участие представители других дисциплин, в том числе историки. В комментариях к результатам конференции на страницах газеты «Известия» говорилось, что «“Психология войны”, безусловно, междисциплинарная проблема, и силами только психологов разработать ее невозможно. Конференция подхватила научную эстафету, старт которой уже был дан историками. С другой стороны, она обозначила новую тенденцию в военной отрасли психологической науки — поворот от узкотематической и прикладной проблематики к более широким темам. На этом пути наши коллеги — военные психологи, несомненно, найдут понимание и поддержку у представителей других наук, которые охотно поделятся с ними своим опытом и наработанными методиками»28.
Искусствовед В. В. Виноградов, составитель сборника «Грозное время. Война в зеркале человеческого восприятия», отмечал: «Исследования феномена войны в человеческой истории и культуре — одна из самых объемных тем в отечественной гуманитарной науке. В последнее десятилетие внимание к данной проблеме стало более пристальным. Интерес вызывают не столько истории войн, их социальные, политические, экономические и другие предпосылки и последствия, сколько “культура войны” как таковая. Изучается человек “военный”, особенности его поведения, оценка и восприятие событий, — таким образом, осмысливается специфика самой эпохи. В контексте научных поисков наиболее плодотворно в последнее десятилетие проявляет себя антропологический подход. Военно-историческая антропология уверенно заявила о себе как междисциплинарная отрасль научного знания, объединив усилия специалистов разных направлений»29. При этом он ссылался в первую очередь на концептуальную статью в журнале «Отечественная история»30 и три выпуска ежегодника «Военно-историческая антропология».
С 2005 г. в разработку военно-антропологической проблематики и ее инструментария активно включился философ и культуролог В. И. Бажуков, выпустивший монографию «Военная антропология: методология, направления, современное состояние»31 и цикл статей32. В 2009 г. он защитил докторскую диссертацию на тему «Эвристические возможности антропологического подхода к исследованию военной культуры»33. Автор подчеркивает междисциплинарный характер военной антропологии, показывает ее связь с другими науками, изучающими человека в военной сфере34, раскрывает ее значение для обеспечения национальной безопасности России35. В ряде своих работ он обосновывает тезис о том, что «методологические основы военно-антропологического знания целесообразно рассматривать как систему, включающую несколько уровней: 1) уровень философской методологии, связанный с применением идей философских учений; 2) уровень методологии, разработанной в рамках социальной и культурной антропологии; 3) специфический уровень конкретных методологических установок и методов, применяемых в антропологических исследованиях»36, а также доказывает, что «основные направления военной антропологии целесообразно определять, исходя из понимания ее предметных областей. Первое направление — естественно-историческое — призвано изучать взаимодействие военной культуры и природы; задачей второго — социологического — направления является изучение взаимодействия военной культуры и общества; третье — психологическое — направление занимается исследованием взаимодействия военной культуры и личности; задачей четвертого — символического — направления является изучение взаимодействия военных культур между собой; пятое — историческое — направление изучает историю отмеченных взаимодействий»37. При этом он признает заслугу историков, первыми поставивших вопрос о необходимости конституирования военной антропологии как особой научной отрасли и заложивших ее теоретико-методологические основы38.
Подобные выводы делают и историки. «Мы — современники не только взрывного роста интереса к “человеку на войне”, но и свидетели качественного прорыва к осмыслению антропологии войн»39, — отмечает А.П. Баранов. Признанным фактом считает институционализацию военно-исторической антропологии М.М. Кром40. Признавая, что ее методология сложилась «как синтез трех направлений: исторической психологии в духе школы “Анналов”, философской герменевтики и экзистенциализма», он подчеркивает, что «исследование ведется на стыке многих дисциплин: военной и социальной истории, психологии, социологии. Если для понимания поведения человека в экстремальных ситуациях необходимо привлечение наблюдений, накопленных психологической наукой, то изучение фронтового быта, военного фольклора и т.д. имеет немало общего с работой этнографов»41.
В.Л. Кожевин с уверенностью заявляет о том, что исследования, созданные в рамках военно-исторической антропологии, заняли особое место в научной исторической литературе о войнах. «Эта дисциплина относительно недавно выделилась в качестве самостоятельного научного направления, — подчеркивает он. — В главных чертах представление о ее предмете напрямую соотносится с глобальной социальной и культурной проблемой, обозначаемой как “человек и война”… Предметная область военно-исторической антропологии определилась благодаря постановке задач комплексного изучения человека, так или иначе соприкасающегося с войной. Данная дисциплина занимается исследованием всего многообразия человеческого опыта, индивидуального и коллективного мышления и поведения, содержание и характер которых обусловлены социокультурным контекстом войн и вооруженных конфликтов»42. Автор приходит к выводу, что «эти исследования стали результатом объективных внутринаучных потребностей, ответом на запрос “очеловечивания” военной истории», а тематика, представленная в ежегоднике «Военно-историческая антропология», «отражает общую направленность и характер исследовательских усилий, в основе которых лежит стремление максимально объять различные аспекты психологии, повседневности, картины мира “человека войны”»43. Специфику военно-исторической антропологии он видит в том, что «феномен войны здесь оказывается своего рода призмой, через которую исследователь пытается бросить взгляд на всю историю человеческой культуры. Феномен этот настолько многолик, настолько отличен от бытия социумов в состоянии относительной стабильности, что требует создания особых исследовательских программ, проведения углубленных междисциплинарных исследований, основанных на специальной научной стратегии. Означенный подход, предполагая объединение усилий множества профессионалов самых разных областей гуманитарного знания, предоставляет хороший шанс всесторонне и системно объять мир человека, приблизившегося к той черте, за которой остается только смерть»44.
Е.Ф. Кринко, анализируя ситуацию в современной российской историо- графии, также признает, что «взаимосвязь между миром и войной в прочтении современных исследователей оказывается намного более сложной и глубокой, чем считалось прежде, о чем свидетельствует появление такого исследовательского направления, как военно-историческая антропология»45. Ранее он отмечал, что «ведущим направлением в разработке истории Великой Отечественной войны в последние годы становится обращение исследователей к человеку и его поведению в экстремальных условиях военного времени. Значительно выросло количество работ, посвященных “человеческому измерению” войны, выполненных в контексте таких современных исследовательских направлений, как социальная история, микроистория и особенно военно-историческая антропология»46.
В другой статье Е.Ф. Кринко перечислил основные проблемы современных военно-антропологических исследований и подчеркнул, что «созданию более целостной картины событий Великой Отечественной войны способствует обращение к психологии и поведению отдельных социальных групп в экстремальных условиях военного времени, анализ солдатского фатализма и религиозности, особенностей самоощущения человека в боевой обстановке. Исследователи раскрывают специфику восприятия военных событий представителями разных родов и видов войск, их фронтовой быт, формирование образа “врага”, взаимное восприятие союзников и противников в годы Великой Отечественной войны»47. При этом, по его мнению, «обновление методологии и методики исследований сопровождается появлением новой научной терминологии, прежде всего за счет использования понятий, имеющих иностранное происхождение, а также употребляемых в смежных гуманитарных и социальных дисциплинах. Потребность в новой терминологии объясняется открытием новых областей изучения, новыми исследовательскими задачами, стоящими перед историками»48.
И.А. Анфертьев отмечает, что «в условиях, когда человечество пережило две кровопролитные мировые войны, целую серию локальных войн и вооруженных конфликтов, в том числе и на рубеже XX–XXI вв., нет ничего удивительного в том, что отечественная историческая наука обратилась к проблеме человека в контексте военных потрясений. Российскими историками, в первую очередь Е.С. Сенявской (Институт российской истории РАН), был поставлен вопрос о необходимости осмысления «человеческого измерения» войны в рамках новой отрасли исторической науки — военно-исторической антропологии. К настоящему времени увидели свет монографии, проведены конференции, … на которых комплексно исследовалась природа войны через призму сознания и поведения воинов, воинских ценностей и традиций, внутриармейских отношений, психологических особенностей военного искусства и боевых действий, сделана попытка определить предмет, задачи, инструментарий новой отрасли, намечена программа исследований о проблемах сознания и поведения воинов в различных исторических условиях, культурно-исторических особенностях военной элиты России, воздействия мировых войн на общественное сознание, гендерного подхода в военной антропологии и др.»49.
К числу наиболее важных проблем военно-исторической антропологии на современном этапе он относит следующие: «1) выявить сущность теоретических и междисциплинарных проблем военно-исторической антропологии как эффективного инструмента исторического познания; 2) изучить основные этапы подготовки и ведения мировых войн и их воздействие на сознание участников и современников; 3) рассмотреть основные социально-психологические и ценностные аспекты отношения к войне и ее последствий в восприятии гражданского населения на современном этапе, роли человеческого фактора в вооруженных конфликтах; 4) определить специфику отражения войны в ощущениях, образах и психических состояниях военно-политического руководства, командования и рядового участника; 5) проанализировать особенности культурологических и исторических аспектов формирования военной элиты России и взгляды военных теоретиков и практиков о поведении человека на войне»50.
В числе междисциплинарных проблем военно-исторической антропологии И.А. Анфертьев называет «проблемы “человека и войны” в зеркале социологии; психологию войны: постановка проблемы с позиций военно-психологической науки; сознание и поведение воинов как предмет изучения военно-исторической антропологии; социальную антропологию войны; системный анализ войн в историко-антропологическом ракурсе»51.
Ученые из разных регионов России констатируют принадлежность своих диссертационных исследований к направлению военно-исторической антропологии52 или отмечают использование ее основных принципов и подходов в синтезе с другими научными парадигмами53. Еще больше работ, авторы которых в историографическом обзоре упоминают военно-историческую антропологию как новое научное направление, близкое к проблемному полю их исследований, подчеркивают его важность и значимость, подробно анализируют вклад в разработку соответствующей проблематики54, но при определении методологической основы своих диссертаций ссылаются на более традиционные направления — социальную историю, историческую или культурную антропологию, историческую психологию или историю повседневности.
С первых дней своего зарождения в качестве особой отрасли исторической науки военно-историческая антропология активно внедряется в учебный процесс и преподается в высшей школе. Впервые лекционный курс по ней был прочитан мной в 2001 г. в Петрозаводском государственном университете. С 2004 г. этот предмет преподается студентам и магистрантам в Историко-архивном институте Российского государственного гуманитарного университета55. Вышли в свет несколько учебных и учебно-методических пособий56. В разные годы занятия в спецсеминарах велись в Омском государственном университете (В.Л. Кожевин), Нижегородском государственном университете им. Н.И. Лобачевского (Ф.Б. Дроздов), Карельской государственной педагогической академии (Л.Н. Юсупова) и других вузах страны. С каждым годом все больше студентов и магистрантов пишут курсовые и дипломные работы на военно-антропологические темы.
По мнению И.А. Анфертьева, изучение данной дисциплины призвано подготовить специалиста, «способного комплексно анализировать природу войны как сложного социального феномена, ориентироваться в современном восприятии военных действий и влиять на их ликвидацию»57. Курс обеспечивает: «1) знание эмпирических; теоретических; операционных составляющих военно-исторической антропологии как эффективного инструмента исторического познания; 2) умение проводить научную экспертизу отражения войн в ощущениях, образах и психических состояниях военно-политического руководства, командного состава и рядовых участников с точки зрения ожидаемого от них эффекта; моделировать основные этапы подготовки и ведения возможных войн и характера их воздействия на сознание участников и современников; 3) навыки профессионального воздействия на формирование социально-психологических и ценностных аспектов отношения к войне и ее последствий в восприятии гражданского населения на современном этапе, роли человеческого фактора в вооруженных конфликтах современности»58.
Подведем некоторые итоги.
В первое пятнадцатилетие ХХI в. в нашей стране сложилась и оформилась военная антропология — новая междисциплинарная отрасль науки, интегрирующая достижения, предметные области и исследовательский инструментарий военной психологии, социологии, педагогики, истории, культурологии, медицины и других дисциплин, изучающих человека в условиях военной деятельности. Применяемый ею комплексный подход позволил выйти на новый уровень знаний о человеке в единстве его разнообразных проявлений, биопсихосоциальных параметров, областей и форм деятельности в экстремальных военных ситуациях, в условиях подготовки к ним и преодоления их последствий. Особенно интересны и перспективны оказались такие ее области, как военно-историческая антропология, обращающаяся к историческому опыту как основному источнику знаний о человеке на войне, накопленных обществом за тысячелетия развития, и военно-историческая психология, изучающая «человека воюющего» как особое социально-психологическое явление. Историко-психологический подход к проблематике позволяет раскрыть мысли, чувства, механизмы поведения людей в экстремальных военных условиях, историко-антропологический — комплексно изучать «человеческий ракурс» войны, включая ценностный и социокультурный аспекты, а их сочетание представляет собой системный анализ войны в «человеческом измерении».
В рамках военно-антропологических исследований разрабатываются теоретико-методологическое, источниковедческо-методическое и конкретно-историческое направления в изучении «человека на войне», активно применяется методика сравнительно-исторического исследования психологических феноменов войн и вооруженных конфликтов, позволяющая раскрывать общее и особенное в проявлении массовых духовно-психологических явлений, прослеживать их историческую эволюцию и динамику. В частности, источниковедческо-методическое направление в ряду других научных проблем включает в себя: 1) разработку ретроспективных аналитических анкет для извлечения и формализации материалов по историческим персоналиям участников войн из традиционных источников; 2) разработку программ и инструментария историко-социологических обследований участников боевых действий с позиций антропологического подхода; 3) использование методов и материалов «устной истории». Таким образом, наряду с традиционными источниками и методами военная антропология активно применяет историко-социологический подход, использует (применительно к недавнему прошлому, современники которого живы) материалы «устной истории», которые позволяют увидеть не «официальную войну», а войну из окопа, танка, самолета, войну глазами участников боевых действий и гражданского населения, отразить особую солдатскую, женскую, детскую историю, и т.д. Все эти новые ракурсы значительно дополняют прежнее видение истории, способствуют более глубокому ее осмыслению.
Объектом изучения военной антропологии являются человек и общество в экстремальных условиях вооруженных конфликтов, а также те аспекты жизни «гражданского», мирного общества, которые характеризуют его подготовку к подобного рода экстремальным историческим ситуациям и отражают их последствия. То есть историческим фоном данной проблематики является подготовка общества и человека к войне, «вхождение» в нее, ход военных действий и «выход из войны». Центральным объектом изучения является армия, прежде всего в военное, но также и в мирное время, но не менее значимо изучение «человеческого измерения» всего общества, особенно в собственно военной ситуации. Специфика «человека в войне» как предмета изучения определяется «экстремальным режимом» существования общества в военных условиях, особым бытием индивидуума на грани жизни и смерти. Именно здесь во многом кроется источник понимания не только ряда ключевых причин военных поражений и побед стран, государств и народов, но и их истории в мирное — предвоенное и послевоенное время. Кроме того, военная антропология является важным ресурсом для понимания современности и для социального прогнозирования.
В качестве методологической основы военной антропологии был предложен синтез идей и методологических принципов трех научных направлений — исторической школы «Анналов», философской герменевтики и экзистенциализма. Хотя это вовсе не означало, что данная отрасль науки должна оставаться «методологически закрытой» системой. Тем не менее основополагающими остаются такие постулаты, как осознание и понимание эпохи, исходя из нее самой, без оценок и мерок чуждого ей по духу времени59, идея непосредственного проникновения в историческое прошлое, «вживания» исследователя в изучаемую эпоху, во внутренний мир создателя источника, метод познания духовных явлений через их психологическую реконструкцию, восстановления определенных исторических типов поведения, мышления и восприятия60, при постоянном учете исторической дистанции между интерпретатором и текстом, всех связывающих их исторических обстоятельств, взаимодействия прошлой и сегодняшней духовной атмосферы61, а также использование категории «пограничная ситуация», применимой к анализу мотивов, поведения и самоощущения человека в экстремальных условиях войны62. Успешное применение в военно-антропологических исследованиях находят и основные принципы социальной истории, изучающей общественные процессы не «сверху», через официальный дискурс, а «снизу» и «изнутри», когда в центре внимания оказывается человек, «как элементарная клеточка живого и развивающегося общественного организма»63, «в различных взаимосвязях и ситуациях, в социальной среде и в системе разнородных групп, в семье и в повседневной жизни»64.
Среди основных направлений и ключевых проблем военной антропологии наметились следующие. Анализ и изучение: 1) «общего и особенного» в войнах, влияющего на психологию общества и армии; 2) ценностей, представлений, верований, традиций и обычаев всех социальных категорий в контексте назревания войны, ее хода, завершения и последствий; 3) взаимовлияния идеологии и психологии вооруженных конфликтов, в том числе идеологического оформления войны, механизмов формирования героических символов; 4) диалектики соотношения образа войны в массовом общественном сознании и сознании ее непосредственных участников; 5) эволюции понятий «свой-чужой» и формирования образа врага в войнах и вооруженных конфликтах; 6) проявлений религиозности и атеизма в боевой обстановке, включая солдатские суеверия как форму бытовой религиозности; 7) совокупности факторов, влияющих на формирование и эволюцию психологии комбатантов, их поведение в экстремальных ситуациях; 8) психологических явлений и феноменов на войне: психологии боя и солдатского фатализма; героического порыва и паники; психологии фронтового быта; 9) особенностей психологии рядового и командного состава армии, военнослужащих отдельных родов войск и военных профессий; 10) влияния социально-демографических параметров на психологию военнослужащих: возрастных характеристик, социального происхождения, жизненного опыта, образовательного уровня и др.; 11) особенности гендерной психологии, включая феномен массового участия женщин в войнах XX столетия; 12) повседневных практик, психологических особенностей и последствий пребывания в плену; 13) психологической специфики деятельности в тылу противника (в партизанском движении, в подполье, в агентурной разведке, в составе диверсионно-разведывательных групп); 14) военного опыта гражданского населения в глубоком тылу, в прифронтовой полосе, на оккупированных территориях, включая особенности детской памяти о войне; 15) проявлений посттравматического синдрома, проблем выхода из войны, способов адаптации комбатантов к послевоенной мирной жизни; 16) механизмов формирования и эволюции исторической памяти общества о военном прошлом, проблем ее сохранения при смене поколений. Разумеется, этот перечень остается открытым.
Актуальность военной антропологии в нашей стране определяется той значимостью, которую имели войны для истории России в ХХ в. Без учета «человеческого измерения» войн и вооруженных конфликтов невозможно адекватное научное осмысление новейшей отечественной истории в целом, а также применение исторического опыта в современных условиях.
Принципиальная новизна военной антропологии — в целостном, системном изучении человека в контексте военной истории, «человеческого измерения» войны. Она призвана не столько к специализации в исследовании войн, сколько к интеграции знания о них, получаемого различными гуманитарными и общественными науками. Научное значение военной антропологии — в разработке важных пластов исторической проблематики, которые раньше игнорировались историографией. На сегодняшний день новые подходы принесли заметный результат в изучении таких направлений, как психология войны, история военной повседневности, война и идеология, война и общественное сознание, война и религия и др.
Потенциал военной антропологии пока еще сложно осознать в полном объеме, но его трудно переоценить. Развитие этой исследовательской дисциплины является объективной потребностью не только науки, но и общественной практики, в частности для использования накопленного исторического опыта, адаптированного к современным условиям, в формировании психологической устойчивости общества в экстремальных ситуациях военных конфликтов и решении многих других задач.
Константин Симонов как-то сказал: «Иногда человеку кажется, что война не оставляет на нем неизгладимых следов. Но если он действительно человек, то это ему только кажется». Сегодня его утверждение касается не только самих участников боевых действий, но и тех, кто изучает человека на войне методами военной антропологии. Без историко-психологической реконструкции, эмоционального погружения во внутренний мир людей, переживших военный опыт, чувства глубокой сопричастности исследователя с теми, кого он исследует, эта наука никогда бы не состоялась. Мы учимся не только понимать, но и чувствовать войну.
References
1 Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет. М., 1985. С. 230.
2 Вестник общества ревнителей военных знаний. 1913. № 241. С. 2.
3 См.: Шумков Г.Е. Первые шаги психиатрии во время русско-японской войны за 1904–1905 гг. Киев, 1907. Среди других его работ: «Психика бойцов во время сражений» (1905), «Рассказы и наблюдения из настоящей русско-японской войны. (Военно-психологические этюды)» (1905), «“За” и “против” военной психологии» (1912), «Герой решимости» (1913), «Душевное состояние воинов в бою: в период затишья. Тревожное состояние» (1914), «Психика бойцов под первым артиллерийским обстрелом» (1914), «Душевное состояние воинов после боя» (1914), «Угнетение психики воинов артиллерийским огнем» (1914), «Душевнобольные на войне. О практическом подразделении душевных заболеваний на войне» (1915); и др.
4 Головин Н.Н. Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца. СПб., 1907; и др.
5 Резанов А. Паника. (Психологический этюд) // Военный сборник. 1910. № 7; Изместьев П.И. Из области военной психологии. Варшава, 1911; Дружинин К.И. Исследование душевного состояния воинов в разных случаях боевой обстановки по опыту русско-японской войны 1904–1905 годов. СПб., 1910; Дмитриевский А. Да, воин без страха и упрека — достижимый идеал // Военный сборник. 1913. № 6; и др.
6 Головин Н.Н. Наука о войне. О социологическом изучении войны. Париж, 1938; Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. В 2 т. Париж, 1939; Краснов П.Н. Душа армии. Очерки по военной психологии. Берлин, 1927; Дрейлинг Р.Г. Военная психология. Белград, 1935; Изместьев П.И. Очерки по военной психологии (Некоторые основы тактики и военного воспитания). Пг., 1923; Военно-психологические взгляды русских военных деятелей XVIII–XX веков. М., 1992; и др. См. также: Феденко Н.Ф., Раздуев В.А. Русская военная психология (середина XIX — начало XX века). М., 1993.
7 См.: Фрунзе М.В. Избранные произведения. М., 1957.
8 Хаханьян Г. Основы военной психологии. М.; Л., 1929; Таланкин А. Военная психология и вопросы военно-политического воспитания в РККА. М.; Л., 1929; Добротворский Н. Летный труд. М., 1930; Рубцов В. Марксистская психология и пути ее использования в боевой подготовке и политработе Красной Армии // Война и революция. 1930. № 2; Рубцов В. Психофизиологические основания воспитания и обучения бойца. Введение в военную педагогику. М., 1927; Яковлев Г. Рецензия на книгу Рукьера «Психоневрозы войны» // Военно-санитарное дело. 1930. № 10. С. 48–50; Болтин Е. Быт на службе боевого воспитания. М., 1931; Психозы и психоневрозы войны / Под ред. В.П. Осипова. М.; Л., 1934; и др.
9 См.: Директивы ВКП(б) и постановления Советского правительства о народном образовании. Сб. документов за 1917–1947 гг. Вып. 1. М.; Л., 1947. С. 190–193.
10 См.: Военная психология. М., 1972. С. 34.
11 См.: Теплов Б.М. К вопросу о практическом мышлении (Опыт психологического исследования мышления полководца по военно-историческим материалам) // «Ученые записки» МГУ им. М.В. Ломоносова. Вып. 90. М., 1945; Рубинштейн С.Л. Советская психология в условиях Великой Отечественной войны // Под знаменем марксизма. 1943. № 9–10. С. 45–61; Ананьев Б.Г. Из оборонного опыта советской психологии // Советская педагогика. 1943. № 2–3. С. 48–50; Рыбников М.А. Тематика советской психологии в условиях Великой Отечественной войны // Советская педагогика. 1944. № 1; Нервные и психические заболевания военного времени / Под ред. А.С. Шмарьяна. М., 1948; и др.
12 Егоров Т.Г. Психология. М., 1952; Платонов К.К. Психология летного труда. М., 1960; Коробейников М.П. Сержанту о психологии. М., 1962; Луков Г.Д. Психология. Очерки по вопросам обучения и воспитания советских воинов. М., 1960; Луков Г.Д., Платонов К.К. Психология. М., 1964; Основы военной педагогики и психологии. Учебное пособие. М., 1964; Военная психология. М., 1967; Психологический отбор летчиков. Киев, 1966; Барабанщиков А.В., Глоточкин А.Д., Феденко Н.Ф., Шеляг В.В. Психология воинского коллектива. М., 1967; Современный бой и психология воина. М., 1967; Стрежнев В.В. С учетом психологии каждого. В помощь молодому офицеру. М., 1969; Военная инженерная психология. М., 1970; Солдат и война. Проблемы морально-политической и психологической подготовки советских воинов. М., 1971; Глоточкин А.Д. Общественное мнение, групповые настроения, традиции в воинском коллективе и пути влияния на них. М., 1971; Военная психология. М., 1972; Коробейников М.П. Современный бой и проблемы психологии. М., 1972; Курс военной психологии. М., 1993; Швыдюк А. Морская психология — взгляд изнутри // Морской флот. 1993. № 7/8; Сосков В. Тест — это серьезно (О психологических исследованиях в армии) // Вестник противовоздушной обороны. 1993. № 4; Перевалов В.Ф. Победители стрессов сумеют не дрогнуть в бою // Вестник противовоздушной обороны. 1993. № 9; Военная психология и педагогика. Учебное пособие. М., 1998; и др.
13 Пузик В.М. Предмет и методы конкретных военно-социологических исследований. М., 1971; Дмитриев А.П. Методология и методы военного исследования. М., 1973; Бужкевич Н.Е. Социологические проблемы войны и мира в СССР в 20-е годы. Автореф. дисс. Л., 1974; Агеев А. Офицеры русского Генерального штаба об опыте русско-японской войны // Военно-исторический журнал. 1975. № 8; Война и армия. Философско-социологический очерк. М., 1977; Егоров Л.Г. Методология и методика проведения конкретных социальных и военно-социальных исследований. М., 1978; Ковалев В.Н. Социалистический военный коллектив: социологический очерк. М., 1980; Серебрянников В.В. Основы марксистско-ленинского учения о войне и армии. Учебное пособие для высших военных училищ. М., 1982; Сергеев В.П. Развитие конкретных социологических исследований в Советских Вооруженных силах (Историко-философский анализ). Автореф. дисс. М., 1985; Ведерников В.Н., Регентов Г.П. К вопросу о развитии русской военной социологии // Социологические исследования. 1985. № 4. С. 98–101; Военно-социологическое исследование. Методическое пособие по организации и проведению. М., 1987; Актуальные проблемы развития военной социологии в условиях перестройки армии и флота: Материалы науч.-практ. конференции. М., 1990; Методические рекомендации по организации деятельности нештатных групп изучения общественного мнения военнослужащих. М., 1990; Кузьменко Б.В., Соловьев С.С. Обработка и анализ данных военно-социологического исследования: методическое пособие. М., 1991; Поздняков А.И. Информатизация и военное дело. М., 1991; Введение в профессию. Учебно-методическое пособие для войсковых психологов и социологов. М., 1992; Информационно-методический сборник // Центр военно-социологических, психологических и правовых исследований Вооруженных Сил. М., 1992. № 2, 3; Общественное мнение в воинском коллективе. М., 1993; Образцов И.В. Военная социология: проблемы исторического пути и методологии // Социологические исследования. 1993. № 12; Серебрянников В.В. Военная социология: опыт и проблемы // Социологические исследования. 1993. № 12; Информационно-методический сборник ЦВСППИ. М., 1992–1994. № 1–9; Как организовать и провести военно-социологическое исследование. Учебно-методическое пособие. М., 1994; Серебрянников В., Дерюгин Ю. Социология армии. М., 1996; Серебрянников В.В. Социология войны. М., 1997; и др.
14 См.: Блок М. Апология истории, или Ремесло историка / Пер. с фр. 2-е изд., доп. М., 1986; Февр Л. Бои за историю / Пер. с фр. М., 1991; и др.
15 Macfarlane A. History, anthropology and the study of communities // Social History. 1977. N 5; Cohn B.S. History and Anthropology: The State of Play // Comparative Studies in Society and History. 1980. Vol. 22. N 2; Burke P. History and Social Theory. Cambridge, 1992; Wilson A. A Critical portrait of social history // Rethinking social history: English society 1570–1920 and its interpretation. Manchester, 1993; и др.
16 См.: История и психология. М., 1971; Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1979; Гуревич А.Я. Историческая наука и историческая антропология // Вопросы философии. 1988. № 1; и др.
17 Левашова З.П. Моральный облик советского воина. Рекоменд. указатель литературы. М., 1950; Журавков М.Г. Моральный облик советского воина. М., 1954; Скирдо М.П. Моральный фактор в Великой Отечественной войне. М., 1959; Шаваев А.Х. Методологические вопросы анализа и оценки морального фактора армии. Учебное пособие. М., 1979. Идейная закалка военных кадров. Проблемы, опыт. Сб. М., 1979; Ильин С.К. Моральный фактор в современных войнах. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1979; Философия и военная история. М., 1979; Шеляг В.В. Основные черты духовного облика советских воинов. М., 1958. № 18; Шеляг В.В. В этом наша сила. Очерк о духовном облике советского народа и воинов вооруженных сил СССР. М., 1960; Средин Г.В., Волкогонов Д.А., Коробейников М.П. Человек в современной войне. Проблемы морально-политической и психологической подготовки советских воинов. М., 1981; Волкогонов Д.А. Этика советского офицера. М., 1973; Волкогонов Д.А. Морально-политический фактор Великой Победы // Вопросы философии. 1975. № 3; Волкогонов Д.А. Беседы о воинской этике. М., 1977; Волкогонов Д.А. Психологическая война. Подрывные действия империализма в области общественного сознания. М., 1983; Волкогонов Д.А. Феномен героизма. О героях и героическом. М., 1985; и др.
18 Сенявская Е.С. Психология войны в ХХ веке: исторический опыт России. М.: РОССПЭН, 1999.
19 Сенявская Е.С. 1941–1945. Фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М.: ИРИ РАН, 1995; ее же. Человек на войне. Историко-психологические очерки. М.: ИРИ РАН, 1997.
20 См., напр.: Сенявская Е.С. Противники России в войнах ХХ века: эволюция «образа врага» в сознании армии и общества. М.: РОССПЭН, 2006; Сенявская Е.С., Сенявский А.С., Жукова Л.В. Человек и фронтовая повседневность в войнах России ХХ века: очерки по военной антропологии/ Под общ. ред. Е.С. Сенявской. М.: Институт российской истории РАН: Центр гуманитарных инициатив, 2017.
21 См.: Сенявская Е.С. Теоретические проблемы военной антропологии: историко-психологический аспект // Homo belli — человек войны в микроистории и истории повседневности: Россия и Европа XVIII–XX веков. Матер. Рос. науч. конф. 19–20 апреля 2000 г. Н. Новгород, 2000. С. 10–27; Фортунатова В.А. Военная антропология как наука о возможностях человека // Там же. С. 139–141.
22 На данной конференции военно-антропологическим проблемам была посвящена работа первой секции «Антропология войны: казус “homo belli” как предмет комплексного анализа» (руководители — д.и.н. Е.С. Сенявская, д. филол. н. В.А. Фортунатова).
23 См.: О человеке под ружьем // Пути к безопасности. 2001. Вып. 1(21). С. 44–46.
24 Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002. Предмет, задачи, перспективы развития / Отв. ред. и сост. Е.С. Сенявская. М.: РОССПЭН, 2002.
25 Сенявская Е.С. Военно-историческая антропология как новая отрасль исторической науки // Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002. С. 5–22; ее же. Военно-историческая антропология — новая отрасль исторической науки // Отечественная история. 2002. № 4. С. 135–145. Позднее эти положения были развиты в других публикациях. См.: Сенявская Е.С. Человек воюющий: проблемы становления военно- исторической антропологии // Человек в мире и мир человека. Материалы конференции. Калуга, 2004; ее же. Великая Отечественная война с позиций военной антропологии: новые исследовательские подходы // Беларусь в годы Великой Отечественной войны: уроки истории и современность. Минск, 2004; ее же. Военная антропология как новая научная дисциплина: перспективы развития и значение для обороноспособности России // Вестник Академии военных наук. 2004. № 3(8). C. 39–42; ее же. Военно-историческая антропология как новая отрасль исторической науки: проблемы изучения и преподавания в курсах отечественной истории // РГГУ — вузам России. Преподавание истории студентам неисторических специальностей. Современный педагогический опыт. М., 2005. С. 73–81; ее же. Военно-историческая антропология: проблемы становления новой отрасли исторического знания // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. 2005. № 3(40). С. 7–14; ее же. Человек на войне, или Что изучает военная антропология? // Человек на исторических поворотах XX века: Юг России в историко-антропологическом измерении. Краснодар, 2006. C. 201–210; ее же. Военно-историческая антропология: становление новой отрасли исторического знания // Методология и методы исторической психологии. СПб., 2009. С. 79–84.
26 Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2003/2004. Новые научные направления / Отв. ред. и сост. Е.С. Сенявская. М.: РОССПЭН, 2005; Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2005/2006. Актуальные проблемы изучения / Отв. ред. и сост. Е.С. Сенявская. М.: РОССПЭН, 2007.
27 Региональная научная конференция «Человек на исторических поворотах XX века: Юг России в историко-антропологическом измерении». Краснодар, 7–10 декабря 2006 г.; Всероссийская научная конференция «Великая Отечественная война в пространстве исторической памяти российского общества». Ростов н/Д., 27–28 апреля 2010 г.; Всероссийская заочная конференция «Человек и война в ХХ веке». Секция 3. Военная антропология: итоги и перспективы исследований. Москва, апрель 2007 г.; Международный коллоквиум «Маленький человек и большая война в истории России, середина XIX — середина XX в.». Санкт-Петербург, 17–20 июня 2013 г.; и др.
28 Психология войны // Известия. Наука. 2001. 2 ноября.
29 Виноградов В.В. «Грозное время» и проблемы его изучения (от составителя) // Временник Зубовского института. Вып. 6: Грозное время. Война в зеркале человеческого восприятия. СПб., 2011. С. 5.
30 См.: Сенявская Е.С. Военно-историческая антропология — новая отрасль исторической науки // Отечественная история. 2002. № 4. С. 135–145.
31 Бажуков В.И. Военная антропология: методология, направления, современное состояние: Монография. М.: МАКС Пресс, 2009. 220 с. В монографии «предпринимается попытка обоснования новой научной дисциплины — военной антропологии. Определяются ее объект и предмет, основные направления, философско-методологические основы, уточняется понятие “военная культура”, анализируется современное состояние военно-антропологических исследований в России». Во введении исследователь признает, что «идеи, высказанные Е.С. Сенявской, способствовали формированию авторской концепции военной антропологии, определению ее объекта и предмета, методологических основ и направлений, пониманию ее места среди других наук» (Указ. соч. С. 9).
32 Бажуков В.И. О предмете военной антропологии // Ломоносовские чтения, апрель 2004. ИППК. Тез. докл. М., 2005. С. 459–463; его же. Методологические вопросы военной антропологии // Университетские чтения. Сб. ст. Вып. 9. М., 2005. С. 32–35; его же. Особенности антропологического подхода к исследованию военной субкультуры // Ломоносовские чтения, 2006. ИППК. Тез. докл. М., 2006. С. 532–540; его же. Эвристические возможности антропологического подхода к исследованию военной культуры // Ломоносовские чтения, 2007. В 2 т. Т. 2. М., 2008. С. 378–386; его же. Методологические проблемы военной антропологии // Вопросы культурологии. 2007. №5. С. 24–27; его же. Антропологический подход к исследованию военной культуры: возможности и пределы // Вопросы культурологии. 2009. № 1; его же. Военная антропология как прикладное направление культурологии // Прикладная культурология. Сб. науч. ст. М., 2009. С. 132–156; и др.
33 Бажуков В.И. Эвристические возможности антропологического подхода к исследованию военной культуры. Дисс. … докт. культуролог. наук. М., 2009. См. также монографию: Бажуков В.И. Эвристические возможности антропологического подхода к исследованию военной культуры. М.: МАКС Пресс, 2007. 276 с.
34 Бажуков В.И. Военная антропология: объект, предмет, направления, методология // Вестник Военного университета. 2008. № 3. С. 37–45.
35 Бажуков В.И. Военная антропология: проблемы национальной безопасности // Международная безопасность России в условиях глобализации. М., 2007. С. 373–377.
36 Бажуков В.И. Философские проблемы военной антропологии // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. 2009. № 2. С. 84–95.
37 Бажуков В.И. Основные направления военной антропологии // Прикладная культурология. Сб. науч. ст. М., 2009. С. 157–186.
38 Бажуков В.И. Историческое направление военно-антропологических исследований в России // Университетские чтения. Вып. 14. М., 2008. С. 45–51.
39 Баранов А.П. Клио на берегах Невы (Обзор публикаций) // Отечественная история. 2004. № 4. С. 124.
40 Кром М.М. Историческая антропология. Уч. пособие. 3-е изд., испр. и доп. СПб.; М., 2010. С. 161. Автор отмечает, что «усилиями Е.С. Сенявской сейчас происходит институционализация военно-исторической антропологии России; изданы три выпуска ежегодника, посвященного этому направлению исследований».
41 Кром М.М. История России в антропологической перспективе: история ментальностей, историческая антропология, микроистория, история повседневности // http://achronicle.narod.ru/krom.html, http://el-history.ru/node/432; См. также: Кром М.М. Отечественная история в антропологической перспективе // Исторические исследования в России-II. Семь лет спустя. М., 2003. С. 179–202.
42 Кожевин В.Л. Войны России ХХ столетия в историко-антропологическом измерении // Вестник Омского университета. 2010. № 2. С. 9.
43 Там же. С. 10, 12.
44 Там же. С. 10.
45 Кринко Е.Ф. Война как явление истории и культуры // Россия в зеркале военной истории (к 200-летию Отечественной войны 1812 года): материалы Междунар. науч.-практ. конф. В 2 т. Т. 2. Секция 3–5. Кострома, 2012. С. 132–136.
46 Кринко Е.Ф. Современная российская историография Великой Отечественной войны: итоги двух десятилетий // Былые годы. 2009. № 4 (14). С. 9.
47 Кринко Е. Дискуссионные вопросы Великой Отечественной войны в современной российской историографии // Історичнi i полiтологiчнi дослiдження. 2011. № 1–2 (47–48). С. 95.
48 Кринко Е.Ф. Современная российская историография Великой Отечественной войны: итоги двух десятилетий // Былые годы. 2009. № 4 (14). С. 10. По его мнению, «использование понятия “комбатант” (от французского слова “воин”, “боец”), до этого применявшегося в международном праве в значении “непосредственный участник боевых действий в составе вооруженных сил или иррегулярных вооруженных формирований, партизанских отрядов”, позволило Е.С. Сенявской охарактеризовать особый психологический тип личности, присущий “человеку воюющему”». См.: Там же. В другой статье Е.Ф. Кринко отмечает: «Постепенно внимание исследователей привлекает частная жизнь в условиях Великой Отечественной войны. В данной связи необходимо выделить работы Е.С. Сенявской, первой в современной историографии с новых позиций осмыслившей духовный облик фронтовиков как особого типа личности — комбатанта (“человека воюющего”). Хотя Е.С. Сенявская не ставила специальных задач изучения частной жизни фронтовиков, но в ее публикациях приводится немало сведений об особенностях военного быта представителей различных воинских специальностей, роли религии и атеизма на войне, солдатских суевериях и других аспектах, которые могут быть в полной мере отнесены к рассматриваемой проблеме». См.: E.F. Krinko. Private Life of Soviet Man during Wartime: Historiography and Problem Origin // European Researcher. 2012. Vol. 33. № 11-1. Р. 1859.
49 Анфертьев И.А. Новые направления в современной отечественной историографии. Военно-историческая антропология: теоретические и междисциплинарные проблемы новой отрасли исторической науки // Гуманитарные чтения РГГУ — 2010: Теория и методология гуманитарного знания. Россиеведение. Общественные функции гуманитарных наук: Сб. материалов. М., 2011. С. 319–328.
50 Там же.
51 Там же.
52 Дроздов Ф.Б. Общественные настроения Красной Армии в начальный период Великой Отечественной войны (июнь 1941 — апрель 1942 г.): Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. Н. Новгород, 2004; Матвеев О.В. Историческая картина мира кубанского казачества: особенности военно-сословных представлений (конец XVIII — начало XX в.). Автореф. дисс. … докт. ист. наук. Ставрополь, 2009; Култышев П.Г. Русская армия в Первой мировой войне. Историко-антропологический аспект. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Ростов н/Д., 2010; Колесникова А.Г. Формирование и эволюция образа врага периода «холодной войны» в советском кинематографе (середина 1950-х — середина 1980-х гг.). Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2010; Холодов В.А. Война в мировоззрении русского населения и «человека с ружьем» второй половины XIX — начала XX в. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Орел, 2011; Миронов В.В. Австро-венгерская армия в Первой мировой войне: дисциплинарный режим и социально-политические девиации военнослужащих. Автореф. дисс. … докт. ист. наук. Тамбов, 2012; и др.
53 Кулагин О.И. Партизанское движение в Карелии и Мурманской области: объективные и субъективные факторы (1941–1944 гг.). Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 2005; Моисеева И.Ю. Социально-психологический портрет фронтовика Великой Отечественной войны (На материалах Коми АССР): Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. Сыктывкар, 2006; Молотков С.Н. Социально-психологический облик военнослужащих вермахта в период войны нацистской Германии против СССР. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Тамбов, 2006; Щербинина Ю.В. Социальная адаптация и правовое положение отставных и бессрочно-отпускных солдат русской армии в XIX в. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Воронеж, 2007; Минц М.М. Будущая война в представлениях военно-политического руководства СССР в 1927–1941 гг. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2007; Морозова О.М. Человек в условиях гражданской войны: антропология российского вооруженного конфликта. 1917–1920 гг. Автореф. дисс. … докт. ист. наук. Ростов н/Д., 2012; и др.
54 См.: Гуров М.И. Профсоюзы промышленных предприятий Дона и Кубани в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Ростов н/Д., 2006; Нанаева М.А. Развитие промышленности Ставрополья и Кубани в годы Великой Отечественной войны: 1941–1945 гг. Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. Ставрополь, 2009; Головченко Е.И. Функционирование средств массовой информации Воронежской области в годы Великой Отечественной войны. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Воронеж, 2010; и др.
55 Е.С. Сенявская с 2004 г. читала в РГГУ спецкурс «Проблемы военно-исторической антропологии и психологии», И.А. Анфертьев с 2008 г. — «Антропологические аспекты современной военной истории России».
56 Сенявская Е.С. Военно-историческая антропология как новая отрасль исторической науки: проблемы изучения и преподавания в курсах отечественной истории // РГГУ — вузам России. Преподавание истории студентам неисторических специальностей. Современный педагогический опыт. М., 2005. С. 73–81; ее же. Человек на войне. Военно-историческая антропология и психология (на материале российских войн ХХ века) // История России ХХ–ХХI века. Программы спецкурсов. 2-е изд., доп. М.: РГГУ, 2006. С. 97–106; ее же. История войн России ХХ века в человеческом измерении. Проблемы военно-исторической антропологии и психологии (Учебно-методический комплекс для студентов и магистрантов, обучающихся по направлению подготовки «История»). М.: РГГУ, 2011; ее же. История войн России ХХ века в человеческом измерении. Проблемы военно-исторической антропологии и психологии. Курс лекций. М.: РГГУ, 2012; ее же. Военно-историческая антропология и психология (на материале российских войн ХХ века). (Учебно-методическое пособие для студентов, магистрантов и аспирантов гуманитарных специальностей высших учебных заведений.) Петрозаводск, 2012; Анфертьев И.А. Антропологические аспекты современной военной истории России // История коммуникаций на советском и постсоветском пространстве. Программы курсов магистратуры по направлению «История». Ч. 2. М.: ИЦ РГГУ, 2010. С. 140–157.
57 Анфертьев И.А. Новые направления в современной отечественной историографии. Военно-историческая антропология: теоретические и междисциплинарные проблемы новой отрасли исторической науки // Гуманитарные чтения РГГУ — 2010: Теория и методология гуманитарного знания. Россиеведение. Общественные функции гуманитарных наук: Сб. мат. М., 2011. С. 319–328.
58 Там же. См. также: Анфертьев И.А. Военно-историческая антропология: теоретические и междисциплинарные проблемы исторического образования высшей школы // Доклад на Всероссийской межвузовской научной конференции «Концепции исторического образования в высшей школе: проблемы и противоречия» (Москва, Академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ, 15 ноября 2010 г.).
59 Розовская И.И. Методологические проблемы социально-исторической психологии (на материале французской исторической «школы» «Анналов»). М., 1972. С. 20.
60 Юозайтис А.И. Субъективная реальность и исторический субъект в философии В. Дильтея. Вильнюс, 1989. С. 8, 18; Габитова Р.М. Философия немецкого романтизма: Гельдерлин, Шлейермахер. М., 1989. С. 102, 126; Белявский И.Г., Шкуратов В.А. Проблемы исторической психологии. Ростов н/Д., 1982. С. 191.
61 Бессонов Б.И. Герменевтика. История и современность // Гадамер Х.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988. С. 14.
62 Разработана в экзистенциальной философии М. Хайдеггера и К. Ясперса. Крайней формой проявления пограничной ситуации является бытие перед лицом смерти, когда все, что заполняет человеческую жизнь в ее повседневности, становится несущественным, происходит ломка привычных представлений о мире, прежней системы ценностей, и индивид начинает по-иному смотреть на себя и окружающую действительность. См.: Современная буржуазная философия. М., 1978. С. 300, 330.
63 Соколов А.К. Социальная история России новейшего времени: проблемы методологии и источниковедения // Теоретические проблемы исторических исследований. Вып. 1. М., 1998. С. 108–109.
64 Чубарьян А.О. Современные тенденции социальной истории // Социальная история. Ежегодник. 1997. М., 1998. С. 7.
