«Приготовления к казни держались в строжайшей тайне. 21 марта, когда плотники сбивали эшафот, прогулки были запрещены. Однако по звуку топоров, по крикам плотников, по стуку молотков арестанты догадывались, что во дворе тюремного замка строят виселицу и что утром должна состояться казнь. 22 марта уже в половине пятого утра в тюремном замке началось движение. Начальник тюрьмы и старшие надзиратели осмотрели эшафот, веревки, дали последние напутствия кудлатому палачу, облаченному в красную рубаху, и двум его помощникам из уголовников, которым обещали помилование. Без пятнадцати пять приехали судебные власти, прокурор, священник, тюремный доктор и свидетели: гласные городской думы и редактор газеты «Новороссийский телеграф». Следом за ними вошла в тюремные ворота команда барабанщиков. Приехали Гурко и полицмейстер. В тюрьме было тихо, казалось, что арестанты спали крепким сном. Но как только из башни вывели Халтурина и Желвакова, окна всех этажей раскрылись, и арестованные, прильнув к решеткам, подняли такой крик, что Гурко позеленел. — Прикажите прекратить безобразие! Помощник начальника тюрьмы и несколько надзирателей бросились в тюремные коридоры. — Начинайте! — крикнул Гурко. К стоящим на эшафоте подошли судейские чины. — Развяжите им руки. Палач подошел, развязал руки. Штабс-капитан с черными усами дрожащим голосом зачитал приговор. Подошел священник с крестом, но оба осужденных от него отвернулись и, улучив мгновение, бросились в объятия друг друга. — Прощай, Степан, мы честно выполнили свой долг. О нас не забудут. Слышишь, вся тюрьма взбунтовалась! — Прощай, Коля! Прощай, друг! Ты вел себя геройски. Я рад умереть рядом с тобой. — Хватит! — рявкнул палач и схватил сзади за руки Желвакова. Двое помощников-арестантов бросились к Халтурину и схватили его. Дробно застучали .барабаны. Желваков резким движением вырвался, оттолкнул палача и сам взошел на помост. — Слышите, изверги! Всех не перевешаете! Скоро и вам придет конец! Он накинул петлю на шею и, отшвырнув подставку, повис... Халтурин вздрогнул, отвернулся на миг и, оттолкнув вцепившихся в него арестантов, сам взошел на эшафот. Гордо подняв голову, он окинул презрительным взглядом судейских, последний раз посмотрел на синее ясное небо и зажмурился, словно желая вспомнить то хорошее, что успел сделать. В этот миг палач накинул петлю, ногой выбил подставку...»
