1908 год. 19 мая (6 мая ст.ст.) премьерой оперы «Борис Годунов» на сцене парижской «Гранд-Опера» открылись организованные С.П.Дягилевым «Русские сезоны» в Париже.

Особенно большое впечатление – и на парижскую публику, и на музыкантов – произвели Римский-Корсаков, Бородин и Мусоргский (Чайковский и Рахманинов, начинавший в это время становиться в России кумиром, прошли мимо, скользнув и не задев никаких ответных струн), а из этой группы – Мусоргский, вошедший в плоть и кровь всей современной французской музыки и повлиявшей не только на такого индивидуалиста, как Равель, но и на такого уже сложившегося большого мастера с резко выраженной музыкальной личностью, как Дебюсси; молодое поколение французских композиторов, извлекшее для себя много полезных уроков по красочной инструментовке у Римского-Корсакова, стало бредить, в буквальном смысле слова бредить, Мусоргским – и по силе и продолжительности влияние Мусоргского (оно продолжается и сейчас, более чем через 30 лет) можно сравнивать с влиянием одного разве Вагнера; но и тут еще остается вопрос, кому из них – Вагнеру или Мусоргскому принадлежит большая творчески-образующая роль и влияние в современной французской музыке.

Мусоргский и Шаляпин имели в Париже наибольший успех – не потому ли на следующий год Дягилев поехал в Париж с «Борисом Годуновым» Мусоргского? К этой постановке Дягилев долго готовился: ему хотелось представить Парижу подлинную Русь конца 16-начала 17 века, и для этого он изъездил всю крестьянскую Россию, собирая настоящие русские сарафаны, настоящий старинный русский бисер и старинные русские вышивки (всю свою постановку «Бориса Годунова» Дягилев впоследствии передал французской Опера).

Сергей Павлович часто вспоминал о своем первом оперном сезоне – в 1908 году – и много рассказывал мне о нем. По его словам, генеральная репетиция «Бориса Годунова» прошла блестяще – на следующий день должен был состояться первый спектакль – премьера шаляпинского «Бориса Годунова» в Европе, и Дягилев, после генеральной репетиции, был спокоен за судьбу этого спектакля – откровения русского искусства миру. Вечером неожиданно пришел в отель к Дягилеву Шаляпин – громадный, бледный, взволнованный Шаляпин:

-Я завтра не могу петь… У меня трак…. Боюсь… Не звучит, - И действительно, голос у Шаляпина, когда он произносил эти отрывистые фразы (Шаляпин часто говорил отрывистыми фразами), не звучал. Бессильно садился он – его трясет лихорадка творческого волнения и скрытого ожидания творческого мига, который будет завтра.

Дягилев всеми силами старался успокоить, разговорить Шаляпина, прогнать девичий страх большого человека – все напрасно: и тело и душа, мускулы души, у Шаляпина ослабли… Весь вечер они провели вместе в отеле, и только под конец Шаляпин стал спокойнее, увереннее…. Пора уходить. Шаляпин подымается, прощается с Дягилевым – и тут снова беспокойство, страх и бессилие овладевают им: он не может уйти, боится остаться один, без поддержки и ограды Дягилева:

-Я останусь у тебя, Сережа, я переночую здесь где-нибудь, на стуле у тебя.

И Шаляпин проводит неспокойную, неудобную, тревожно-лихорадочную ночь в салоне Дягилева, примостившись на маленьком диванчике, который был по крайней мере в два раза меньше громадного Федора Ивановича.

На следующий день состоялась премьера «Бориса Годунова» - Парижу, а через Париж – столицу мира – и всему миру было открыто новое русское чудо – чудо шаляпинского «Бориса Годунова», которое было до тех пор известно только одной России. Но и Россия не видела еще такой постановки оперы Мусоргского, а Шаляпин пел и воплощал «Бориса Годунова» на этой памятной парижской премьере так, как, может быть, никогда до того…

Спектакль, по словам Дягилева, невозможно было описать. Париж был потрясен. Публика в холодно-нарядной Опера переродилась: люди взбирались на кресла, с исступлении кричали, стучали, махали платками, плакали в несдержанно-азиатском, а не в сдержанно-европейском восторге. Русский гений завоевал столицу мира и весь мир. Европа приняла в себя, впитала Мусоргского, его «Бориса Годунова» (который и по настоящий день не сходит со всех европейских и американских сцен) и приняла, впитала в себя Шаляпина, его громадное чудо, его громадный гений. Все артисты всего мира – и не одни оперные артисты, и не в одном «Борисе Годунове» - стали подражать Шаляпину, стали учиться у Шаляпина: после «Бориса Годунова» во всем мире стали петь и играть иначе, не так, как до Шаляпина…. Большой успех имели также и декорации Головина и Юона, и особенно четвертая картина – Александра Бенуа.