...С лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом...Первое, что было — это слово...Словом своим разгоню аки овец поганыхили кину в сечу злую....
То, что когнитивная война стала реальностью нашей жизни, вряд ли представляет собой хоть какой-то секрет. Об этом говорят все. Или почти все. Причем раньше это называли пропагандой — когда-то советской, когда-то буржуазной, когда-то сурковской. Да и слово-статус «пропагандист» в некие времена звучало гордо и приносило ощутимые привилегии. Потом приобрело негативную коннотацию. Но это было уже давно. А сейчас прекрасный Григорий Куранов с легким юмором в глазах вопрошает аудиторию: «Вам не нравится слово «пропаганда»?.. А пропаганда здорового образа жизни?..»
Пропагандист (в том числе и газета, как писал об этом Ленин) был инструментом донесения информации о системе взаимосвязанных фактов. Эти факты объясняли причины тех или иных явлений, цели реализуемых программ и проектов, информировали об обстановке и обстоятельствах разных ситуаций. Иногда, если хватало способностей, пропагандист (в том числе и средства массовой коммуникации) создавал эмоциональное сообщение — одобрение или порицание того или иного поступка и явления. Для пропагандиста-одиночки основным инструментом доведения фактической и эмоциональной убежденческой информации был он сам. Если к пропагандисту прилагалась красивая и понятная листовка — с дрожащим врагом, толстенным буржуем или задрипанным аристократишкой, — арсенал воздействия становился практически неубиваемым. Но главным инструментом всё-таки оставался сам человек: пропагандистов готовили, отслеживали их работу и берегли. Во многом, как указывают исследователи, и мессианская, и просветительская работа были именно пропагандой, оснащенной книгой.
Развитие печати, а затем и вообще средств массовой информации привело к тому, что уже именно «телек» стал главным источником информации, наряду, конечно, с радио и газетой.
Заметим, что особенность печатного слова состоит в том, что человек, прочитывая текст в газетной колонке (да и где угодно), «слышит» свой собственный голос. А кому человек доверяет прежде всего? Самому себе, конечно! И вот это самоубеждение (или саморазубеждение, если читать с интонацией сомнения, сарказма или негатива) работает как крупнокалиберный пулемет. Этим пользуются и психологи в терапии эмоциональных паттернов, и пиарщики, меняющие интонациями саму суть сообщения. В анекдотах тоже неплохо работает.
А радио, бормочущее фоном, или ТВ, включенное на малой громкости, тоже создает свой «минирующий» эффект. Так в мышление человека иногда закладываются совершенно удивительные конструкции: «если израильская — военщина, если советское — то шампанское, если запускать — то космонавта» (отсылка к фильму «День выборов»).
Информационная война — как нападение, так и оборона — всегда была одним из обязательных элементов стратегии и тактики вооруженных конфликтов, служа инструментом воздействия в том числе на сами воинские подразделения.
На самом деле, нанести физические повреждения другому человеку — безусловно, сложное действие для стайного по своей сути животного. Так диктует мораль, определяющая жизнь как дар Божий, и принципы гуманизма и милосердия.
Для совершения этого акта человек должен осознать, что действие совершается в безвыходной ситуации. Или он, или его. Понять, что противник убивает близких или угрожает им смертью. Понять, что противник на самом деле уже и не человек, что он «испортился», перестал им быть и не имеет права так называться. Именно такие мотивы использует любая система подготовки воинского подразделения к бою. Противника же атакуют и информацией «на испуг», и предложениями сложить оружие в обмен на сохранение жизни, и просто демотивируют.
Для этого нужны факты, факты и ещё раз факты. Потоки фактов и свидетельств. И мощности инструментов доведения. И повторяемость, повторяемость, повторяемость... простейших логических и эмоциональных конструктов.
В любой современной военной операции — и здесь подтвердят все профессиональные военные — одну из важнейших задач решают тылы. Логистика, ротация, обеспечение и множество других процессов базируются на включённости тыла в обеспечение задач фронта, боевого соприкосновения. Когнитивная война, так же, как работа авиации, ракетных комплексов и диверсионных групп, перемещает воздействие именно на тылы. Мишенью становятся сами мировоззренческие устои, ценности, принципы, ритуалы, символы. Дискредитация и разрушение (или же защита) этих гуманитарных объектов и является целью когнитивной войны. Это не просто попытка «поездить по мозгам и испортить настроение генералу», это разрушение оснований совместных действий людей.
Если бы люди были программируемыми роботами и механистически выполняли вложенные в них программы, можно было бы обойтись без тонких материй. Но увы. Попытки сделать из людей зомби показывают свою крайнюю неэффективность: программы работают ровно до тех пор, пока не встречают сопротивления реальности. Фашистский рейх верил в свою предназначенность владеть миром. И убеждал в этом всю Европу. И ведь верили. Где-то до Москвы и Сталинграда верили. А потом программа дала сбой, и начало возвращаться человеческое — не ко всем и не сразу, но начало, и заработала «обратка». История хранит множество подобных, в том числе более мирных, примеров. Хранит, но почему-то не помнит. И вновь спешит попрыгать на граблях с мыслью «а у нас получится».
Тем временем война в сознании людей ведётся усиленными экономическими интересами, уплотнёнными социальными сетями и активированными инструментами ИИ. По оценкам исследователей, плотность потока информации за последние 20 лет выросла не в разы, а на порядки. Учитывая, что возможности человека по восприятию и единовременному усвоению информации ограничены, агрессивность информационной среды возрастает не только из-за её направленности, но и просто из-за избыточного объёма. Это — размытие информации.
Сами источники вступают в конкуренцию: мы наблюдаем истерику заголовков и текстов, придающих гиперболизированные значения практически всему. Участниками этих гонок про «изменило всё», «жёсткие удары» и «предательство, откуда не ждали» становятся не только очевидно заряженные пропагандистские машины, но и вполне солидные издания и новостные агентства. Это — гиперболизация.
Простое создание фейков уже не в чести. Ну или стало настолько привычным, что практически на любое сообщение из всех источников мы реагировать не спешим. Мы покрылись «тефлоном замедления». Пока ещё отмечаем и иногда запоминаем факты, но скоро порог чувствительности будет преодолён, и тогда доведение любой информации до людей станет задачей не для слабонервных. Стоимость такого доведения вырастет в миллионы раз. Это — искажение или подмена.
Нивелирование значения — супертехнология, основанная на терапевтических техниках работы со стрессом. Вы когда-нибудь поднимали руку вверх, а потом с характерным обсценным выражением резко её опускали? Вот примерно так: разбомбили колледж, убили детей — «да и невелика потеря, меня не касается». Или такой сюжет: власть не может справиться с дыркой в асфальте, отсутствием медиков, построить самолёт, отразить все беспилотники — «какая же мы великая цивилизация?». Это пример создания негативного нивелирования, инструментом которого решается множество задач информационной когнитивной войны.
Подмена понятий — это вообще классика: берём слово, на котором строится вся конструкция описания норм поведения. Например, слово «патриот». Переводим патриотизм из убежденческого формата любви к своей Родине в приверженность политической форме организации. Потом демонстрируем, что политические цели не соответствуют желанию человека вкусно и побольше есть и наслаждаться. И делаем из патриота облапошенного властью недоумка. Добавляем для наглядности рисунков с признаками идиотизма — и вот понятие уже изменило своё значение. И никаких окон Овертона не нужно. Патриотизм становится неодобряемым поведением. И многим слово начинает не нравиться...
В последние десятилетия социологи и психологи заметили ещё один интересный феномен. Слова стали стираться, стачиваться. Это происходит, когда их начинают употреблять слишком часто и зачастую не по назначению. Но этот грех взвалить на противника сложно. Как правило, это эффект «сама-сама». От непонимания и «попугайной» привычки.
Отдельным приключением стали издевательства над историей. С историческими фактами изгаляются, как только могут. И ладно бы просто Иоанн Кровавый (Грозный) убивал своего сына. (Хорошо, что картину восстановили, и теперь каждый увидит, что такой надписи на ней нет). Но история — прекрасное пространство для заявлений о её отсутствии. «Открытия» сыплются как из рога изобилия: не было дани Золотой Орде, не было принятия христианства, не было победы в Великой Отечественной — ряд бесконечен. Отдельного упоминания заслуживает ДНК-анализ, ставший (в силу непонимания неспециалистами) одним из научно закрученных инструментов формирования значений. В любом случае все эти манипуляции служат одной цели — уничтожению обоснованности.
* Сносим памятники — утрачиваем образцы подражания.
* Называем Александра Невского предателем — теряем основу обретения суверенности.
* Вычеркиваем из истории периоды и факты — теряем возможность учесть совершенные ошибки.
* Красим реальность в однозначные цвета — перестаем понимать её сложность.
* Заявляем о 300-летии всей истории как таковой — бомбим логику развития и понимание продолжительности формирования изменений.
В итоге мы разрушаем саму основу идентичности человека.
Долго и кропотливо сравнивая истории возникновения мировых цивилизаций, наряду с отличиями обязательно находишь множество совпадений. Но! Пожалуй, только в нашей традиции поселилось априорное уничижительное отношение к самим себе.
То, чем гордится француз, вспоминая Марию-Антуанетту, у нас вызывает стыд. Интересный факт.
Человек приобретает себя как личность в процессе становления, в обществе обретает себя. Выготский определял личность как то общественное, что усвоил человек. Он не рождается законченным субъектом, в отличие, возможно, от простейших. Птицы учат своих птенцов летать, лошадь учит жеребенка вставать на ноги. Чем выше уровень развития высшей нервной деятельности, тем больше времени нужно субъекту на освоение навыков выживания и продолжения рода.
Нам дан великий механизм (или мы его сформировали, кому как нравится) — копирование. И мы пользуемся им с самого раннего возраста до смерти. Нам жизненно необходимы объекты подражания. Их совокупность (психологи всех школ, от психоанализа до бихевиористов, защитили на этой теме тысячи диссертаций) составляет тот внутренний мир сознания, в котором формируются ценности, убеждения, правила мира и модели поведения. Чем большее количество образцов человек может сохранить в памяти, тем выше разнообразие его поведения. (Правда, есть и последствия невротического характера, но сейчас не об этом).
Нормальной считается ситуация, когда человек оперирует примерно 7±2 объектами подражания. Для американской психологической школы нормой считаются 3 объекта подражания: три идентичности, три субличности. Всё, что больше, однозначно требует вмешательства, анализа и фармацевтической поддержки терапии.
Объекты подражания — это те самые источники идентичности, выстраивающиеся в течение жизни через копирование черт, характерных поступков, суждений и принципов отношений с миром. Разрушение целостности этой системы — задача когнитивной атаки. Такая атака всегда многовекторна и опирается на понимание природы мировоззрения как в масштабах малой группы, так и целой страны.
Общая деятельность (производство, управление, творчество, бизнес или война) требует общего понимания мира и общих наименований (имен) для всего, что используется в общей деятельности.
(Классический пример — слово «ключ»:
для кого-то — это ключ от квартиры,
для кого-то — «на 12», для кого-то — открытие,
для кого-то — команда «на старт»).
Безусловно, понимание мира не будет одинаковым, как не будут одинаковыми люди. Описывая общность, определяя законы общности, можно опираться на правило нормального распределения. Это касается каждого показателя, будь то достаток или личные качества. Но система идентичностей в своих параметрах для каждого будет обязательно уникальной (это работает даже для близнецов). Причина в том, что мировоззрение — невероятно сложная система, и количество формирующих ее признаков таково, что вероятность полного совпадения двух систем стремится к нулю.
Воздействия на систему мировоззрения (особенно разрушительного характера) направлены на нивелирование, гиперболизацию, подмену и размытие основных признаков. В силу особенностей формирования мировоззрения наиболее значимым элементом, собирающим все параметры идентичности (ценности, убеждения, качества и возможности, действия и формы воплощения), становится «фигура» героя (для «бытового» уровня — кумира).
Разрушение тылов — занятие долгое, требующее создания целой машины когнитивной войны, но с точки зрения науки — наиболее верное и фундаментальное. Результатом когнитивной войны следует считать замещение модели мира на конструкт, транслируемый оппонентом.
В ХХ веке такими конструктами были коммунизм и капитализм в одеждах демократии и свободного рынка. Первый предлагал решить проблему бедности (равенство), второй, как Бухарин, взывал: «Обогащайтесь!» (свобода). С братством проблемы были и у коммунистической идеи (классовая борьба), и у капиталистической утопии (конкуренция). У каждой идеологии были свои герои и кумиры, через которых ценности и стереотипы передавались поколениям. Впрочем, к героям мы еще вернемся.
Реальной атакуемой системой (и это никто не может отрицать) является язык. Для этого существует множество объяснений: от понимания языка как души народа до утонченных филологических и структурно-лингвистических формул. Язык для человечества стал инструментом, связавшим мышление индивида и совместную деятельность в единую систему. Он сформировал возможность обретения образного мышления, представление о времени, причинно-следственных связях, создал чистые понятия, разметку анализа текстов, звуков и абстракций, позволил определять невидимое и еще не открытое. Ну и схоластику с софистикой и субъективизмом, чтобы не было скучно и можно было снимать фильмы типа «Матрица».
Атака на язык — самое опасное оружие когнитивной войны, которое на первый взгляд кажется совсем незначимым. «Ну, подумаешь, молодежь сейчас ботает, рофлит, френдит... Подумаешь, бренды оформляют на основе чужого языка... Подумаешь, английскому учат 11 лет...». А через несколько лет родители перестают понимать своих детей: те просто говорят на другом языке, имеющем другую структуру. Как показывают современные исследования (например, исследование МАКО 2024 года), это приводит к конструктивным изменениям моделей восприятия. Так, для нового «англояза», приспособленного для бытового общения, обыденности, возведенной в культ, характерны всего три идентичности: «Я», «общность», «правила». В ней пропадает понимание территории контроля и значения близких, присущие русской и староевропейской, кстати, культурно-языковой модели. А значит, тезисы о семье и родине «пролетают» просто пулей мимо сознания — эти категории некуда укладывать. Кстати, согласно тем же исследованиям, для азиатской, арабской групп характерно еще большее количество базовых идентичностей. В китайской культуре, например, те самые священные — восемь.
Любой язык, если он «живой», заимствует слова из языков народов, с культурами которых он соприкасается и взаимодействует, переписывая их в свою транскрипцию и приспосабливая к своим фонетическим правилам использования. В том, что заимствованные слова прописываются в кириллице, особой беды нет. Это обычная практика межцивилизационного воздействия. А вот стирание языка коммуникации и внедрение чужого — это уже инструмент когнитивных войн.
И вот теперь настало время вернуться к героям и кумирам, ведь герой всегда говорит на каком-то языке. Именно языком он оформляет свои идеи, смыслы, нарративы и принципы. Его слова-идеи или становятся формулами, связывающими...
Герои в любой культуре выполняют важнейшую роль — роль эталонов (образцов). И нужно быть честными: герой — это всегда миф, обеспечивающий его существование в веках. В силу параметров, отличающих его от других эталонов, герой, как правило, — это уже не живущий человек. Это персонаж, обретший значение в переизложениях тех, кто жил с ним в одно время. Именно механизм «героизации» становится первой причиной того, что понятие «герой» теряет четкость. Оно смешивается с сюжетами выдуманных художественных персонажей. Иногда возникают совершенно сказочные героизации, причем и из современных сюжетов (миллионы детей отыгрывают Гарри Поттера и Гермиону). Мифологизм — сильнейший инструмент связывания персоны героя с характеристиками, обеспечивающими возможность уподобления и копирования.
При этом механика усвоения эталона не сводится к его полноценному присвоению целиком. Между параметрами героя (история формирования, родители, близкие, образование, лишения в духе «не ел мороженое», маленькие победы вроде «был толстым, пока не...», жизненные уроки) и пониманием человеком самого себя должны, наряду с совпадениями, существовать и необходимые различия. Характеристики эталона создаются в избыточном объеме и носят метафорически общий характер. Это требуется для обнаружения совпадений с историей героя у множества людей в популяции. Прототип образа героя — это история о том, как среднее для популяции значение превращается в «плюсовой хвост нормального распределения», человека, отличающегося от модели основных стереотипов.
Согласно социологическим теориям, сообщество не представляет собой однородную массу, но по разным критериям может быть представлено в виде нормального (ненормального) распределения, в котором 80 % будут составлять условную середину (норму), а 10 % — опережающую «мутацию» суперполезных свойств, и еще 10 % — отстающих, показывающих неэффективные отклонения от «нормы». Это так называемые хвосты популяции или множества.
Что же отличает образ героя от всех остальных эталонов?
1. Инициация героя: факт отказа от собственной жизни ради устранения угрозы со стороны врага (угрозы).
2. Поступок: совершение действия в отношении врага (угрозы).
3. Вторая инициация: победа над врагом (преодоление угрозы).
4. Посмертие героя: оценка поступка значимым числом представителей общества; создание произведений культуры (или культурной индустрии).
Образы героев (как сейчас говорят — пантеон, хотя это как раз и есть та самая подмена понятий) создаются в общественном воспроизводстве как абсолютно необходимый элемент мотивации. Они формируются на основании разнообразия предысторий: от «лежал на печи 30 лет» до «воровал — влюбился — учился — потерял семью — пошел на фронт писарем и полез в прорубь спасать ребенка — спас — заболел воспалением легких — умер». Последнее — это как раз про отказ от жизни и побежденного врага в виде обманчивой стихии льда, а фронт, заметьте, лишь обстоятельство становления личности в данном случае.
Часто мы сталкиваемся с мнением, что чужие, американские герои не могут и не должны стать образцами для наших детей. Давайте разберемся. Задумаемся, что не так. А не так многое: начиная с мыши и кота, демонстрирующих поведение, связанное с агрессией и причинением кардинальных увечий без потери дееспособности, и заканчивая прямой пропагандой чужого флага и оправданием насилия в отношении тех, кто не желает принимать «правильные» ценности. Это агрессивное формирование мировоззрения через жизненные сценарии героев и инициацию укусом паука.
Автор статьи ещё на студенческой скамье участвовал в исследовании выдающихся отечественных психологов Поповой и Елизаровой, тестируя школьников до и после просмотра «Тома и Джерри». Мы верифицировали многопрофильный опросник и наблюдали реальное изменение характерологических показателей: агрессивности, принятия, понимания причинно-следственных связей. При этом эстетика, звук и динамика этих инструментов воздействия почти совершенны, и с научной точностью соответствуют параметрам детской психики. Совершенство формы и её определяющее значение — это и есть транслируемая ценность; абсолютно выверенная стратегия лёгкости бытия, незаморачивания, невосприятия последствий, базового детского эгоизма. Отрицать профессионализм (и не только дизайнерский) создателей картинки бессмысленно — нужно учиться делать своё лучше.
Важный момент: сюжетная связность порождает размытие понятий, например, «профессиональный героизм» (герой труда). Эту тему точно отразил Григорий Горин в сценарии к фильму «Тот самый Мюнхгаузен», где бургомистр говорит: «Прихожу ежедневно на службу... может быть, это не подвиг, но что-то героическое в этом, безусловно, есть». Понятия «подвиг» и «герой» прочно связались в нашем мышлении. Но такое размытие блокирует возможность выделения необходимых эталонов. Появляется множество одинаковых эталонов с несовпадениями в предыстории инициации и типах врагов. В таком размытом контуре механизм не работает. Кстати, у древних авторов понятий «герой» и «миф» контур был достаточно чётким. Различие сформулировано и сформировано.
Все знают словосочетание «авгиевы конюшни», но как-то забылось, что их расчистка не вошла в список подвигов Геракла по очень простой и веской причине. Герой за сей поступок получил плату — вознаграждение. Подвигов за деньги не подразумевалось...
Для обеспечения социального воспроизводства в культуре должны быть сформированы четкие и неоспоримые образы, позволяющие человеку обрести идентичность с эталоном. Героев не может быть много или мало. Их должно быть достаточно для того, чтобы каждый человек мог найти совпадения со своей историей, и чтобы каждый запрашиваемый обществом подвиг нашел свой конкретный образ. Всё, что не покрывается образами героев, заполняется их суррогатами — кумирами.
Отличие кумира в том, что его образ:
* не требует отказа от жизни;
* демонстрирует формируемое целеполагание личных достижений;
* предлагает атрибутику социального статуса для копирования и подражания.
Кумиры, герои, эталоны, образцы — это сложная игра понятий, в которой намешаны и политическая заданность, и культурная обусловленность. Множественность трактовок понятий — в том числе и результат когнитивных сражений цивилизаций и культур, создающий эффекты размытия и подмены. Видимо, пришло время создавать однозначность. Вернуть словам их значения.
Нужно понимать, что Герой — это образ. Героический поступок — это подвиг. А награда (в том числе медаль) — это подтверждение общественного одобрения подвига, а не цель деятельности. Каждая из частей существует сама по себе и является важным элементом мира. А работа по формированию системы эталонов общественного воспроизводства или будет вестись целенаправленно и научно обоснованно (как это делает тот же Голливуд), или сложится спонтанно. Но сложится обязательно. Образ Героя — это сюжет, в который встроены компоненты, категорически отличающие его от других эталонов. И этот набор критериев наглядно показывает, какие размытия происходят в современном коммуникационном пространстве. Так может, начнем с того, чтобы наш герой говорил, а главное — думал на русском языке?
