Существует известная, почти всеобщая парадигма: политика — это концентрированное выражение экономики. С этой точки зрения исторический процесс представляет собой отражение экономических интересов стран, социальных групп, транснациональных корпораций и военно-промышленного комплекса. В краткосрочной перспективе это, безусловно, так. Рассматривая причины конкретной революции или войны, мы легко найдем десятки доводов об экономическом положении народа, интересах промышленных групп, борьбе за торговые пути, колонии и рынки сбыта.
Однако если увеличить масштаб рассмотрения событий с одного года до столетий, картина меняется. Борющиеся стороны меняются, исчезают и возникают классы и государства, уходят в небытие ост-индские компании и рыцарские ордены, но остается общая, неизменная в веках тенденция исторического движения. Философы и историки по-разному пытались найти смысл истории: от теории прогресса и философии свободы Н. Бердяева до борьбы цивилизаций А. Тойнби и пассионарной теории этногенеза Л. Гумилева. В данном эссе предпринята попытка проанализировать внутренние пружины исторического развития от позднего Средневековья до наших дней.
До определенного момента все известные общества развивались практически в одном направлении. Их объединяли общие черты: вера в Бога, священные тексты, система опознавания «свой-чужой», институты семьи и условной (а не священной частной) собственности, жесткая иерархия, а также сакральность светской и церковной власти. В таких обществах система всегда стояла выше персоны, а общие ценности были важнее жизни конкретного человека. Историческая школа «Анналов» называет подобные общества системоцентристскими.
Но затем произошел исторический скачок. Человек — существо политическое, и любому масштабному событию люди всегда искали идейное оправдание, чтобы прикрыть свои действия великими идеалами истины и справедливости. До XVI века никто не воевал с традиционными ценностями: народы восставали друг против друга, создавали новые государства, но это не считалось революцией, то есть кардинальной сменой вектора развития.
Перелом произошел в Испанских Нидерландах: в ходе так называемой Нидерландской буржуазной революции местные горожане, крестьяне и дворяне внезапно решили, что человек — венец творения, наделенный неотъемлемыми правами. Толчком к этому послужила колониальная экспансия. Права человека на Западе — это деньги, украденные на Востоке. Обогатившись в колониях, где они чувствовали себя всевластными хозяевами, европейские купцы и горожане возвращались в метрополии и сталкивались с косной сословно-кастовой системой, которая вызывала у них закономерный протест. Не случайно экономическая теория Адама Смита позже была создана именно по заказу Ост-Индской компании для обоснования ее политического и экономического господства.
В XVI веке любая протестная идея могла овладеть массами только в форме религии. И такая религия появилась в виде учения Жана Кальвина. В отличие от Мартина Лютера, который стремился лишь реформировать существующий порядок (что завершилось компромиссом Вестфальского мира), кальвинизм британским опытом и получали из-за Ла-Манша финансирование, стали интеллектуальным источником Великой французской революции 1789 года. По своей сути, это была первая успешная попытка внедрения переворота извне: английское золото и британские идеи, чуждые большинству французов за пределами парижских политических клубов, насаждались комиссарами Конвента, карательными отрядами и гильотиной.
Кровь пролилась рекой во имя идеалов свободы, равенства и братства. В деле уничтожения сограждан сильно помог прямой вывод из идеи о человеке как венце творения: Бога нет. Церкви закрывались, золото алтарей конфисковывалось, а святыни осквернялись. Эта вакханалия творилась до тех пор, пока ужаснувшаяся провинция не воспротивилась ей, а столичные радикалы не уничтожили друг друга.
Конец хаосу положил Наполеон Бонапарт. Его программа была проста и понятна народу: вместо абстрактного братства — «честь и слава», сохранение Франции и борьба с Англией. Французы прекрасно поняли, кто именно посеял у них кровавую смуту, и страна временно вернулась к традиционному пути развития. Лишь спустя десятилетия наполеоновских войн, еще три революции и поражение во франко-прусской войне французский консерватизм был окончательно сломлен, и страна была поставлена на службу химере свободы.
Начало ХХ века казалось временем безмятежности и триумфа технического прогресса, однако в недрах западных обществ продолжал стремительно размножаться вирус новой идеологии. Эта персоноцентристская модель, окончательно поразившая Британию, Францию и США, стала трансатлантической, из-за чего ее целесообразно назвать «атлантизмом». Ее главные постулаты оформились предельно четко: личная свобода от морали, религии и государства, безусловная неприкосновенность частной собственности и демократия как система формальных процедур.
На пути глобальной экспансии атлантической идеи стояли мощные континентальные империи, основанные на традиционалистских ценностях: Германская, Российская, Австро-Венгерская и Османская. Само их существование раздражало носителей атлантизма, поскольку давало миру реальную альтернативу развития — консерватизм. В отличие от прогрессистов, консерваторы опирались на развитие традиций, где главными ценностями оставались семья, вера, справедливость и сильное государство. Целью атлантистов стало своеобразное «атеистическое мессианство»: заставить весь мир отказаться от этих устоев. В популярной культуре этот геополитический расклад позже нашел метафорическое отражение в книгах Дж. Р. Р. Толкина, где узнаваемы прямые аналогии: мирный «Шир» (Англия) и пришедшие из-за моря «Эльфы» (США) ведут экзистенциальную борьбу с «Мордором» (Германской империей) и восточными народами (Османами).
Чтобы сокрушить эти империи, атлантистам был необходим союзник внутри традиционалистского лагеря, и им стала Россия.
Вступление в Первую мировую войну на стороне Антанты оказалось для Российской империи роковой ошибкой. Объективно главные противоречия у России были с Британией, открыто поддерживавшей Японию на Дальнем Востоке, тогда как с Германией неразрешимых проблем не существовало. Однако субъективные факторы — многолетнее франкофильство российской элиты, обиды на немецкую дипломатию и губительная панславистская идея, угрожавшая целостности Австро-Венгрии, — толкнули страну в объятия геополитических противников.
Британская дипломатия и разведка мастерски сыграли на этих слабостях, сорвав наметившийся союз Николая II и Вильгельма II с помощью искусно подброшенных фальшивок.
Выстрел в Сараево запустил процесс коллективного помешательства, втянувший мир в бойню, завершившуюся крушением всех четырех континентальных империй. При этом страны Антанты никогда не рассматривали Россию как равноправного партнера: еще в январе 1917 года они подписали секретное соглашение о вступлении США в войну лишь после падения царского правительства. По сути, события 1917 года стали одной из первых «цветных революций». Хотя большевики использовали немецкие ресурсы, архитекторами потрясений во многом выступали британцы. Они организовали февральскую революцию, потом использовали радикалов вроде Л. Троцкого для реализации своих задач (например, затягивания Брестского мира). После его подписания они стали поддерживать белых, а позже Антанта хладнокровно предала Белое движение, поскольку идея «единой и неделимой России» категорически не устраивала атлантистов.
Однако итог мирового конфликта оказался неожиданным для его режиссеров.
Пройдя через ужасы Гражданской войны, Россия возродилась в форме советской империи. И. Сталин жестоко расправился с западниками-радикалами, свернул разрушительные идеи мировой революции и фактически восстановил традиционалистскую систему управления.
На руинах Османской империи Кемаль Ататюрк сумел создать сильное национальное государство, отразив интервенцию Антанты и модернизировав Турцию без отказа от религиозных и семейных основы.
И лишь на осколках Австро-Венгрии атлантистам удалось временно закрепить свой успех, создав ряд искусственных государств в Восточной Европе. Но торжество было недолгим: исторический маятник вскоре качнулся в обратную сторону, породив в Европе новые тоталитарные режимы.
Повергнутая и униженная после Первой мировой войны Германия оказалась на исторической развилке: смириться с ролью заштатного европейского государства или встать на путь реванша. У реальных режиссеров тогдашней германской политики — американских и английских финансистов — было два варианта судьбы для этой страны, однако они выбрали самый циничный сценарий.
Чтобы сокрушить притягательную для многих народов Советскую империю, атлантисты решили использовать Германию в качестве тарана.
Именно западные элиты взрастили национал-социализм и привели к власти Адольфа Гитлера, позволив ему возродить армию, вернуть Рейнскую область и безнаказанно аннексировать Австрию и Чехословакию.
Однако режиссеры этого плана не заметили, как маятник под влиянием секулярной атлантической идеи и традиционного германского национализма породил нечто невиданное — ужасающую политическую химеру. Нацизм стал доведенным до абсолюта безбожным национализмом. Вновь, как и на заре зарождения «атлантизма» в XVI веке, возобладала идея о том, что человек — венец творения, но теперь появился «народ-хозяин» — арийцы, которым предначертано властвовать, в то время как другие народы обречены на рабство или уничтожение.
Эта идеология вырвалась из-под контроля своих создателей: джинн вновь восстал против хозяина. Началась Вторая мировая война, принесшая миру концлагеря, газовые камеры и невиданный геноцид. Одновременно на другом конце земного шара выращенный британцами хищник — Япония — провозгласил идею «Азия для азиатов» и также обратил оружие против своих учителей.
Если бы не СССР, против которого изначально и выращивалось нацистское чудовище, гибель западных демократий была бы неминуема. Поняв всю чудовищность нацизма, даже такой последовательный борец с коммунизмом, как Уинстон Черчилль, был вынужден наступить на горло собственным убеждениям и пойти на союз с Советским Союзом. Понеся колоссальные жертвы, именно советский народ спас человечество от этой коричневой чумы.
Главным итогом Второй мировой войны стало не только военное поражение нацистского блока, но и официальное осуждение этой преступной идеологии Нюрнбергским трибуналом. Тем не менее, крайние атлантисты не позволили уничтожить нацизм окончательно, сохранив это страшное идеологическое оружие в своих арсеналах «на всякий случай», что мы наблюдаем и сегодня в некоторых странах.
Война кардинально изменила геополитический расклад. Внутри самой атлантической системы сменился лидер: место истощенной Британии окончательно заняли США, в то время как европейские государства встали на путь интеграции, стремительно теряя свой национальный суверенитет. В глобальном же масштабе атлантизм временно потерпел серьезное поражение:
* Вся Восточная Европа вошла в сферу влияния СССР.
* Началось крушение колониальной систе-мы, и возникающие независимые государства Азии и Африки все чаще ориентировались на пример Советского Союза, а не Запада.
* В арабском мире благодаря нефтяному буму сформировались сильные государства, способные защитить свою систему жизнеустройства на основе традиционных исламских ценностей от внешнего влияния.
* На Дальнем Востоке место поверженной Японии занял антипод атлантизма — коммунистический Китай.
Столкнувшись с этими беспрецедентными вызовами, адепты атлантизма были вынуждены искать новые ответы.
В начале ХХ века Китайская империя, не-когда великая и самодостаточная, переживала один из самых мрачных периодов своей истории. Раздираемая внутренними противоречиями, она оказалась слабой и стала удобной жертвой для экспансии других великих держав, в первую очередь набирающей силу Японии. Западные страны, носители атлантической идеи, смотрели на Китай исключительно как на рынок сбыта и ресурсную базу, пытаясь навязать ему свои правила игры посредством «опиумных войн» и неравноправных договоров.
Однако итоги Второй мировой войны кардинально изменили геополитический ландшафт Дальнего Востока. Выращенный британцами хищник — милитаристская Япония — потерпел сокрушительное поражение. На освободившееся место стремительно ворвался коммунистический Китай, которому было суждено стать главным антиподом атлантизма в последующие десятилетия.
В чем же кроется эта глубинная противоположность?
Если суть атлантизма, как мы установили ранее, заключается в абсолютизации прав индивида, свободы от государства и религии (персоноцентризм), то Китай представляет собой вершину системоцентристского устройства.
Тысячелетняя конфуцианская традиция всегда ставила интересы семьи, общества и государства неизмеримо выше личных амбиций. В этой парадигме человек — не обособленный «венец творения», имеющий право кроить мир под себя ради личной выгоды, а важная, но подчиненная часть единого социального и космического порядка.
Победа коммунистов во главе с Мао Цзэдуном в 1949 году лишь на первый взгляд казалась триумфом привнесенной с Запада марксистской идеологии. На деле же Китай адаптировал коммунизм под свою традиционную цивилизационную матрицу. На месте рухнувшей династической системы возникла новая империя, которая восстановила жесткую иерархию, сакральность власти и коллективистские ценности, решительно отвергнув западный индивидуализм.
Атлантисты долгое время питали иллюзии, что экономическое развитие неизбежно приведет Китай к демократизации западного образца. Когда во второй половине XX века Пекин начал масштабные рыночные реформы, Вашингтон и Лондон ожидали, что вслед за капиталистической экономикой придет и западная химера «прав человека» в их эгоцентричном понимании.
Но Дракон оказался мудрее. Китайская элита блестяще усвоила уроки истории и совершила беспрецедентный маневр: она взяла на вооружение экономические инструменты Запада, но наглухо закрыла двери для разрушительной атлантической идеологии. Государство сохранило полный контроль над политической системой, не допустив экспорта «цветных революций».
Сегодня Китай — это мощнейшая держава, которая не просто противостоит экспансии атлантизма, но и предлагает странам Азии, Африки и Латинской Америки альтернативный путь развития. Этот пример наглядно доказывает: можно достичь технологического и экономического могущества, не отказываясь от традиционных ценностей, государственного суверенитета и системоцентричного мировоззрения. И именно этот синтез традиций и прогресса является для современного атлантизма тем экзистенциальным вызовом, на который у Запада до сих пор нет ответа.
На протяжении нескольких столетий, начиная с Нидерландской революции XVI века, мировая история определяется не только и не столько борьбой за ресурсы и колонии. Ее подлинной внутренней пружиной стало масштабное экзистенциальное столкновение двух мировоззрений. С одной стороны — экспансивная политическая химера «атлантизма», возводящая в абсолют личную свободу от морали, религии и государства, а также права человека в их эгоцентричном понимании. С другой — консервативный, системоцентристский мир, где общие ценности (семья, вера, Родина, справедливость) всегда стояли выше интересов отдельной персоны.
Как показывает исторический опыт, любая политическая химера может существовать лишь до тех пор, пока способна к постоянной экспансии. Во имя «царства божьего на земле» и демократизации атлантисты веками разрушали традиционные общества, не останавливаясь перед организацией «цветных революций», кровавых переворотов и развязыванием мировых войн. Их атеистическое мессианство не терпело альтернатив, а самые радикальные попытки уничтожить традиционный мир породили чудовищную химеру нацизма.
Однако после Второй мировой войны атлантическая идея столкнулась с беспрецедентными преградами. Крушение колониальной системы, подъем мощного коммунистического Китай как абсолютного антипода западному индивидуализму, а также формирование сильных мусульманских государств на Ближнем Востоке, сумевших защитить свой уклад, нанесли серьезный удар по планам глобального доминирования. В этот момент адепты атлантизма оказались перед необходимостью искать новые формы влияния — и они их нашли.
Сегодня этот ответ реализуется через экономическое давление, гибридные войны и даже попытки реанимировать нацизм, если он направлен против идейного врага, экономического и политического конкурента (проект Украина, как антироссия). Водораздел в современном мире проходит не по границам государств, а по линии базовых ценностей: традиционная этика против «национального безродства» и разрушения фундаментальных институтов человечества.
Главный вывод исторического процесса заключается в том, что мир не обречен на подчинение атлантической модели. Сохранение верности традициям, защита государственного суверенитета и жесткое пресечение экспорта чужеродных идеологий — это не «тормоз прогресса», а единственный способ самосохранения. И те народы, которые сумеют извлечь уроки из прошлого, не став послушным «горючим материалом в чужой печи», получат шанс построить справедливое будущее на основе своих собственных, подлинных смыслов.
