Согласно международному праву, целенаправленные военные действия против гражданского населения однозначно квалифицируются как военные преступления. Данное правило жёстко закреплено в ряде ключевых международных договоров, основным из которых является Римский статут Международного уголовного суда (МУС), а также Женевские конвенции. Международное гуманитарное право относит к военным преступлениям в отношении мирных граждан умышленные нападения на гражданское население как таковое, удары неизбирательного характера, намеренные атаки на гражданские объекты (жилые дома, школы, больницы, храмы), использование голода как метода ведения войны, а также взятие заложников, пытки и бесчеловечное обращение.
Однако современный мир столкнулся с принципиально иной угрозой. Термин «когнитивная война» (cognitive warfare) описывает новейшую военную стратегию, в которой полем боя становится человеческий разум. В отличие от традиционных вооружённых конфликтов, нацеленных на физическое уничтожение живой силы или захват территорий, здесь целью является фундаментальное изменение того, как люди думают, что они чувствуют и во что верят.
На самом деле «когнитивная война» была, есть и всегда будет. Но она никогда не приобретала такого размаха и не являлась решающим фактором победы. Когнитивная война — это война без правил, нет запрещенных способов и методов ее ведения. Гражданское население является «законной целью», более того дети и молодёжь являются «приоритетной целью». Применение принципа «хочешь победить своего врага — воспитай его детей» в полной мере соответствует цели «когнитивной войны». Лишить страну потенциальных продолжателей дела или изменить их ценности и мировоззрение так, что они не станут поддерживать идеи своих родителей и своей страны, а станут поддерживать идеи противника — что может быть лучше? В современном мире с обилием социальных сетей, практически каждый вооружён, потому, что может своим постом, статьёй или комментарием влиять на убеждения других. Невозможен контроль за распространением оружия — вооружены все, а мощность оружия измеряется в отточенности смыслов (поражающих элементов), в охватах, скорости распространения и социальных реакциях. Из новаций такой войны — максимальное использование материальной базы и инфраструктуры противника против него самого. Если против СССР использовалось «Радио свободы», находящееся за рубежом, то в современных странах существует достаточное количество внутренних информационных площадок, на которых можно вести наступательные действия.
В современных конфликтах устойчивость государства напрямую зависит от морального духа и единства общества. Если сознание граждан «взломано», государство теряет способность к сопротивлению без единого выстрела.
Перед агрессором стоят конкретные задачи: расколоть общество изнутри, тотально подорвать доверие к государственным институтам, СМИ и науке, парализовать принятие решений через создание «информационного шума» (вызывающего апатию или панику) и постепенно заместить базовые ценности человека чуждыми идеологическими установками.
Уже сейчас ведутся работы по алгоритмам вызывающим эмоциональную нестабильность и импульсивные действия. То, что против России ведётся информационная (читай — когнитивная) война по данным ВЦИОМ (8.04.2022) считают 90%, наших граждан. Но вот что важно в таких войнах — каждый может себя защитить, возможно, как и при эпидемиях, формирование общественного иммунитета, а главное, возможно полное «выздоровление» как общества, так и человека пораженного военными действиями когнитивного характера.
Концепцию современной когнитивной войны для НАТО разработал бывший французский военный офицер и руководитель Инновационного центра НАТО (iHub) Франсуа дю Клюзель совместно с профессором Бернаром Клавери из Бордоского политехнического института. Их базовый исследовательский отчет «Когнитивная война» (Cognitive Warfare), опубликованный Инновационным центром в 2020 году, заложил теоретическую основу этого направления. В последующие годы к официальному формированию доктрины подключились институты альянса. Командование ОВС НАТО по трансформации (АСТ) разработало комплексную военную концепцию для интеграции в общую стратегию блока, а Организация науки и технологий НАТО (NATO STO) под руководством ведущих ученых специалистов (включая Janet M. Blatny и Steen Søndergaard) расширила её, исследуя уязвимости человеческого мозга и когнитивную устойчивость.
Разработчики и генералы НАТО открыто признают: с самого начала объектом когнитивной войны было гражданское население, то есть налицо преступный умысел по предварительному сговору, в котором мирные жители официально провозглашены главной мишенью.
С точки зрения традиционного международного права, разработанная и принятая НАТО концепция когнитивной войны является чистокровным военным преступлением, поскольку она целенаправленно бьёт по мирному населению.
Однако юриспруденция XXI века оказалась в тупике из-за фундаментальной сложности классификации когнитивных атак. В отличие от кинетических бомбардировок, когнитивные удары невозможно зафиксировать как осязаемый физический акт агрессии. Практически невозможно юридически доказать прямую причинно-следственную связь между манипулятивным постом в социальной сети и последующими массовыми беспорядками на улицах.
Согласно теореме Томаса в человеческом поведении последствия определяются не реальностью, а мнением человека о ней («самоисполняющееся пророчество»). У. Томас и Д. Томас в 1928 году сформулировали свой тезис как: «Если ситуации определяются людьми как реальные, они реальны по своим последствиям». Обычная война превращает в руины города, когнитивная война разрушает социальные связи и саму способность общества к рациональному диалогу, реальной оценки ситуации, панике и неадекватному поведению с точки зрения объективной информации. Уже ментально пораженные производят действия приводящие к необратимым последствиям, в том числе и физического характера.
Попытки защитить человека от этого скрытого оружия породили концепцию «когнитивного суверенитета» (или «когнитивной свободы» — cognitive liberty), которая сейчас активно обсуждается на стыке международного права, нейроэтики и прав человека. Ведущие эксперты настаивают, что современное право обязано защищать не только физическое тело и частную жизнь, но и право человека на автономию мышления. Ключевые исследователи этой области выделяют несколько важнейших аспектов проблемы:
* Нита Фарахани (Nita Farahany), профессор права и философии Университета Дьюка (США) в своей книге «The Battle for Your Brain» утверждает, что право на свободу мысли должно быть радикально обновлено для цифрового века. Она настаивает на создании международного стандарта, способного защитить людей от «взлома мозга» — как со стороны нейротехнологий, так и со стороны манипулятивных когнитивных войн.
* Марчелло Иенка (Marcello Ienca), профессор этики ИИ и нейротехнологий в Мюнхенском техническом университете и EPFL (Швейцария), совместно с юристом Роберто Андорно предложил зафиксировать в международном праве четыре новых «нейроправа» (neurorights): право на когнитивную свободу, право на ментальную конфиденциальность (защиту данных мозга), право на ментальную целостность (защиту от внешнего вмешательства) и право на психологическую преемственность (защиту идентичности).
* Ли Байгрейв (Lee Bygrave), профессор Университета Осло и эксперт по информационному праву, опираясь на труды социолога Ульриха Бека, развивает идею «когнитивного суверенитета» в контексте больших данных. Он утверждает, что в мире непрозрачных алгоритмических «черных ящиков» человек теряет способность адекватно понимать окружающую среду и самого себя, поэтому право должно гарантировать человеку возможность «осмысленного понимания» того, как принимаются влияющие на него решения.
* Ульрих Бек (Ulrich Beck), великий социолог, заложил фундамент для этого дискурса, введя термин *kognitive Souveränität* в своей книге «Общество риска» (1986). Он определял когнитивный суверенитет как способность индивида самостоятельно судить об опасностях и рисках, не полагаясь слепо на государственную пропаганду или ангажированных «экспертов».
Главная международно-правовая проблема заключается в том, что нынешняя редакция Статьи 18 Всеобщей декларации прав человека (свобода мысли, совести и религии) защищает лишь конечное содержание мыслей, но абсолютно не защищает сами процессы мышления от скрытого деструктивного воздействия.
Первой и пока единственной страной в мире, которая решилась на прорыв, стала Чили: в 2021 году она внесла изменения в конституцию, защитив «нейронную неприкосновенность» и когнитивный суверенитет своих граждан на государственном уровне, чтобы «ни один авторитет или отдельный человек» не мог с помощью технологий «увеличивать, уменьшать или нарушать указанную личную неприкосновенность без должного согласия».
Внедрение этой защиты тормозится глубочайшими внутренними *юридическими парадоксами*, где когнитивный суверенитет вступает в непримиримый конфликт со свободой слова. Это классический пример «конфликта прав», где две фундаментальные ценности блокируют друг друга. Если свобода слова защищает право человека высказывать информацию, то когнитивный суверенитет защищает право другого человека не быть объектом манипуляции.
Юридическое сообщество выделяет четыре главные точки столкновения:
Первая — Парадокс «Манипуляция против убеждения». Свобода слова традиционно базируется на либеральной концепции «рынка идей»: каждый говорит что хочет, а суверенный слушатель сам рационально выбирает, чему верить. Однако современные методы когнитивной войны (микротаргетинг, нейропсихологические триггеры, бот-фермы) не предлагают идею для дискуссии — они целенаправленно обходят критическое мышление. Парадокс в том, что, если законодательно ограничить эти манипулятивные методы ради защиты разума граждан, это неизбежно будет квалифицировано как государственная «цензура» и покушение на свободу слова.
Вторая — Парадокс дезинформации и «права на истину». Западная юридическая традиция защищает даже заведомо ложные утверждения, если они не являются прямой клеветой. Но массированные, скоординированные кампании по дезинформации тотально разрушают способность человека формировать адекватную картину мира, что прямо нарушает его когнитивный суверенитет. Возникает неразрешимая дилемма: кто именно будет определять, какая информация «просвещает», а какая — «взламывает разум»? Если наделить этой функцией государство, возникает мгновенный риск построения тоталитарного контроля над мыслями под предлогом «защиты умов».
Третья — Парадокс алгоритмической свободы. Реализация когнитивного суверенитета требует жесткого запрета на использование определенных алгоритмов вовлечения (например, разрушения «эхо-камер»). В ответ на это технологические платформы и авторы контента заявляют, что любые ограничения их алгоритмов нарушают их законное право на свободное распространение информации и независимую редакционную политику.
Четвертая — Парадокс психологического воздействия как «насилия». Юристы (включая Марчелло Иенку) предлагают признать мощное когнитивное воздействие формой «психологического насилия», поскольку оно способно необратимо менять химию мозга и психику. Но если приравнять слово к физическому акту насилия, сфера действия свободы слова резко сожмется. Это неизбежно приведет к доведенной до абсурда концепции «безопасных пространств» (*safe spaces*), где любое неприятное, жесткое или альтернативное мнение будет объявляться преступной атакой на когнитивный суверенитет.
В итоге международное право до сих пор не нашло идеального баланса, а что более вероятно, и не хотело найти, убежденное в своей гегемонии. Главный вопрос современности остается открытым: где заканчивается право одного человека убеждать и начинается право другого не быть подвергнутым скрытому когнитивному программированию? Большинство экспертов сходятся на том, что защищать нужно не от самой информации, а от непрозрачных, скрытых методов её подачи.
ИИ многократно масштабировал и усовершенствовал способы ведения когнитивных войн. Группа исследователей, среди которых философ Ник Бостром (Nick Bostrom) и нобелевский лауреат Мария Ресса (Maria Ressa), опубликовала в журнале Science в феврале 2026 года манифест. По их мнению, объединение больших языковых моделей с автономными агентами создает экзистенциальную угрозу.
Мир входит в эру информационной войны, где противник — бесконечный, адаптивный и не знающий усталости «цифровой улей». Раньше информационные атаки проводили люди, но это дорого, медленно и ненадежно. У ИИ-роев по мнению авторов этих проблем нет. Их главные особенности: масштаб — один оператор управляет целой армией уникальных «цифровых личностей»; координация — боты синхронно продвигают нужные темы, создавая иллюзию живой дискуссии; адаптивность — если пост «не залетает», ИИ переписывает его за доли секунды, тестируя тысячи вариантов; мимикрия — копирование сленга конкретных пабликов, используют сгенерированные фото и постят в разное время суток — совсем как живые люди; вечность — рой может годами втираться в доверие к сообществу, по миллиметру сдвигая границы нормы.
В целом, ИИ-рои будут делать с оппонентами все то же, что уже неоднократно проворачивалось людьми, но не с таким размахом: манипуляции общественным мнением, инфо-пузыри и стравливание людей.
Современная когнитивная война не имеет ничего общего со старомодной агитацией; она использует последние достижения нейропсихологии и сложнейшие цифровые технологии.
Манипуляции под эгидой свободы слова стали основой информационных и психологических операций (PsyOps), которые в западной военной мысли официально именуются «стратегическими коммуникациями» (StratCom).
Исследователи выделяют отлаженные механизмы, через которые государственные структуры, фонды и ИТ-гиганты используют инструменты свободы слова для уничтожения когнитивного суверенитета населения.
Фундаментом для взлома критического мышления является сбор колоссальных объемов информации о личной жизни пользователей. Хрестоматийным примером работы этого механизма стала деятельность SCL Group (бывшей материнской компании Cambridge Analytica). Компания незаконно собрала данные миллионов пользователей Facebook для построения детальных психологических профилей. Зная скрытые страхи, комплексы, политические и религиозные наклонности конкретного человека, они осуществляли точечную, индивидуальную манипуляцию поведением избирателей. Технологии микротаргетинга никуда не исчезли — сегодня их используют десятки частных разведывательно-аналитических компаний, работающих на правительства и корпорации (включая Graphika и Atlantic Council's Digital Forensic Research Lab (DFRLab)).
Технологические гиганты (X, Google/YouTube, Meta— в России признана экстремистской организацией) используют рекомендательные алгоритмы, изначально спроектированные для удержания внимания миллиардов людей ради максимизации рекламных доходов. Нейробиология доказывает: человеческий мозг быстрее и острее всего реагирует на контент, вызывающий сильные негативные эмоции — гнев, страх, моральное возмущение и ненависть.
В результате алгоритмы соцсетей начинают избирательно продвигать и подсовывать пользователю именно радикализирующий контент. Вокруг человека создаются изолированные цифровые «эхо-камеры», где ему демонстрируется только та информация, которая подтверждает и усугубляет его фобии или убеждения.
Обходя сознательный барьер и критическое мышление, алгоритмы искусственно форматируют нейронные связи, лишая людей способности воспринимать альтернативные доводы, а не только доступа ко всей полноте информации.
Генеративный ИИ позволяет делать глубоко таргетированную агитацию: создаются сообщения под конкретные группы лиц, их страхи и ценности, что усиливает поляризацию. Опасность не только в том, что люди верят фейку, но и в том, что они перестанут верить вообще чему-либо — появится ощущение, что любой контент может быть подделкой. Общество рискует стать ещё более поляризованным, люди всё хуже отличают правду от лжи, падает доверие к медиа и фактчекерам.
Современная когнитивная манипуляция — это не точечный запрет на слова, а тотальное управление контекстом, в котором эти слова произносятся.
Механизм состоит из двух взаимодополняющих процессов:
* Наводнение информацией (Астротурфинг). Вместо классического жесткого запрета неугодной мысли информационное пространство искусственно переполняется гигантскими массивами «правильного», специально сгенерированного контента и бот-ферм. Альтернативная точка зрения просто тонет в этом шуме.
* Маргинализация и деамплификация (Shadow Banning). Платформы Big Tech используют скрытые фильтры для умышленного подавления видимости определенных идей. Любое мнение, не вписывающееся в мейнстрим, маркируется как «дезинформация» или «враждебная пропаганда», скрытно пессимизируется в выдаче алгоритмов и выводится за рамки «защищенной свободы слова», вплоть до полной блокировки источника.
Юридически ИТ-гиганты полностью защищены правом частной собственности и «свободой редакционной политики», но фактически они осуществляют скрытое когнитивное программирование человечества.
Этим пространством активно пользуются государственные и межгосударственные центры. Например, Центр передового опыта НАТО (NATO StratCom CОЕ) в Риге официально изучает методы ведения когнитивных операций и разрабатывает методологии воздействия на общественное мнение ради управления восприятием граждан. Global Engagement Center (GEC) при Госдепартаменте США, созданный для противодействия иностранной пропаганде, в ходе расследований («Файлы твиттера») был уличен в оказании прямого давления на соцсети для жесткой цензуры мнений американских граждан. Европейская группа East StratCom Task Force создает жесткую бинарную картину мира («правда против лжи»), отсекая любое пространство для общественной дискуссии.
Им содействуют крупные НПО и фонды (такие как Национальный фонд в поддержку демократии (NED), называемый экспертами «гражданским филиалом ЦРУ»), которые через гранты финансируют нужные СМИ и правозащитные группы по всему миру, грубо манипулируя внутренними политическими процессами суверенных государств под лозунгами «продвижения демократии и свободы слова».
При этом ИИ, который уже плотно занял место в нашей жизни, сам подвержен идеологическому заражению при обучении. Мы не можем сказать, какие идеологемы заложены в ту или иную модель искусственного интеллекта. На Всемирном экономическом форум в Давосе в январе 2026-го один из отцов-основателей ИИ, Йошуа Бенджо, сказал: сейчас мы все должны показать государствам, что власть еще не понимает, как быстро происходят инновации.
Уже сейчас надо принимать срочные меры, внедрять в ИИ те ценности, которые государство хочет транслировать обществу.
Создание структуры, которая защищала бы когнитивный суверенитет, не превращаясь в инструмент тоталитарной цензуры («Министерство правды») — это величайшая дилемма современной юриспруденции и этики. Сейчас от крупных ИИ-платформ ожидают технологий для обнаружения и маркировки ИИ контента, особенно в политическом контексте: прозрачность алгоритмов, правила для политической рекламы, сотрудничество с фактчекерами и т.п. Технически и теоретически это возможно, но требует радикального изменения подхода:
Необходимо перейти от контроля самого контента к жесткому контролю алгоритмов и процессов.
Эксперты предлагают три базовых механизма:
1. Децентрализованный надзор (принцип «суда присяжных»). Вместо единого государственного цензора предлагается создание независимых наблюдательных советов, состоящих из ученых, правозащитников и случайно выбранных граждан. Их функция — оценивать не «правдивость» или «политическую корректность» информации, а исключительно факт применения скрытых манипулятивных техник (использование бот-сетей, скрытого психологического таргетинга, дипфейков без маркировки). Решения таких советов должны быть прозрачными и подлежать публичному обжалованию.
2. Фокус на «алгоритмической прозрачности». Законодательное принуждение технологических гигантов полностью открыть свои алгоритмы для аудита. Проверяющие структуры должны жестко пресекать умышленное продвижение радикализирующего контента ради удержания внимания пользователей. Каждый человек должен получить юридическое право на «нейтральную ленту», где информация ранжируется строго по времени или объективной важности, а не по её способности вызывать животный гнев или страх.
3. Защита на уровне «нейроправ». Включение когнитивного суверенитета в разряд неотчуждаемых прав человека на уровне ООН и ЮНЕСКО. Необходимо воздвигнуть правовые барьеры, полностью запрещающие сбор данных о психофизиологическом состоянии человека (пульс, движение глаз, подсознательные реакции на контент) без его осознанного письменного согласия для целей политического и коммерческого маркетинга. Если скрытая манипуляция признается судом формой незаконного вмешательства в частную жизнь, она пресекается как правонарушение, а не как «неправильное мнение».
Реализовать данные защитные механизмы в обозримом будущем невероятно сложно по трем фундаментальным причинам:
* Проблема субъективности. Граница между искренним, эмоциональным убеждением и результатом внешней манипуляции чрезвычайно размыта. Любое воспитание, семейные традиции или государственное образование — это тоже своего рода направленное формирование сознания.
* Государственный интерес. Ни одно правительство в мире не заинтересовано в создании структуры надзора, которую оно не сможет контролировать. Каждое государство мечтает защититься от чужой когнитивной агрессии, но страстно желает сохранить возможность беспрепятственно продвигать свои геополитические нарративы.
* Технологический разрыв. Разработчики манипулятивных технологий и боевых
ИИ всегда будут на несколько шагов опережать неповоротливых государственных регуляторов. К моменту, когда право опишет и запретит один метод воздействия, искусственный интеллект породит десять новых.
Поскольку создание идеальной внешней правовой структуры маловероятно без радикальной и долгой реформы международного права, многие эксперты (включая исследователей из Кембриджа и Массачусетского технологического института) видят спасение в развитии внутренней защиты граждан — «*когнитивного иммунитета*».
Этот путь требует:
* Глубокого обучения граждан медиа-грамотности и методам распознавания мани-пуляций, начиная с детского сада.
* Массового просвещения населения в области психологии и нейробиологии, чтобы люди на интуитивном уровне понимали, как их собственный мозг биологически реагирует на кликбейт, эмоциональный шантаж и про-паганду.
Мир неизбежно пойдет по пути «цифро-вой гигиены». Ответственность за сохранение когнитивного суверенитета и свободы воли в XXI веке будет разделена между прозрачными алгоритмами платформ и личным критическим мышлением каждого человека.
