Все документы темы  


Драшусова Е. А. Воспоминания Е. А. Драшусовой (1842—1847) / Публ., [предисл.] и примеч. С. Бойко

Драшусова Е. А. Воспоминания Е. А. Драшусовой (1842—1847) / Публ., [предисл.] и примеч. С. Бойко // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв. Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 2004. — [Т. XIII]. — С. 173—238.

173

Елизавета Алексеевна Драшусова принадлежит к тем представителям нашей отечественной литературы, чьи имена известны лишь специалистам и узкому кругу современных читателей.

Родилась она в 1817 году в провинциальной семье русских дворян Ашаниных (Ошаниных). Дед ее был “настоящий русский барин” и “страстный почитатель Петра”. Бабушка отличалась неимоверной строгостью, и “перед ней все трепетали”. Отца своего не помнила, но унаследовала от него ненависть к французам и не могла им простить “двенадцатого года”. От матери к ней перешла доброта, мягкость души, сердечность и повышенная религиозность.

Детские годы связаны с Пензой. Запомнился ей огромный тенистый сад, где у нее был свой огородик, забавы, игры, добрая милая русская няня. Лиза была единственным ребенком, уцелевшим от некогда огромной семьи. Она уже в детстве была набожной и любила молиться. В семье всегда говорили по-русски. На Пасху во дворе устраивались качели и затевались шумные игры с дворовыми детьми. Ей запомнился приезд государя Александра I в Пензу, так всколыхнувший жизнь города, а особенно поездка в Киев с посещением Лавры в 1826 году. С этой памятной поездки юная Елизавета начала вести дневник.

“Это сердечный архив, в который часто бывает отрадно и полезно заглянуть. Это талисман, посредством которого живешь несколько раз в жизни”, — писала позднее Драшусова.

Когда Елизавета подросла, они с матерью переехали в Москву.

В доме Юрия Никитича Бартеньева, их “старинного приятеля”, Елизавета однажды познакомилась с генерал-майором и литератором, бароном Вильгельмом Ивановичем Карлгофом (1796—1841), который произвел на юную девушку огромное впечатление. В 1833 году умирает ее мать, Елизавета Семеновна, а в 1834 Елизавета становится женой Карлгофа, который заменил ей “все и всех”.

В Петербурге, где они жили, Карлгоф ввел свою юную жену в круг русских литераторов. Она знакомится с С. М. Строевым, В. Г. Бенедиктовым, молодым поэтом, первый сборник стихов которого вышел в 1835 году (он был издан на деньги Карлгофа). Знакомится с В. А. Жуковским, П. А. Вяземским, И. А. Крыловым, М. Ф. Воейковым, Николаем Полевым и другими. Была счастлива принимать у себя однажды на званом обеде в честь Дениса Давыдова своего кумира — А. С. Пушкина.

174

В 1838 году барон Карлгоф переходит на службу в Министерство народного просвещения, становится попечителем сперва Киевского, а затем Одесского учебных округов. В марте 1841 года В. И. Карлгоф скончался в Одессе от горловой чахотки, и жизнь Елизаветы Алексеевны круто меняется.

Чтобы заглушить свое горе, она предпринимает путешествие за границу на два года вместе с семьей Васильчиковых, с которыми сблизилась в Киеве. Посещает Италию, Францию, Германию, Голландию и Бельгию. Постоянно ведет дневник. Она любуется пейзажами, посещает виллу Зинаиды Волконской и мастерские русских художников. В Париже ее увлекает бурная общественная жизнь Франции. Она слушает выступления в открытой для публики палате депутатов. Слушала лекции и выступления ученых и государственных деятелей — А. Ламартина, А. Тьера, В. Гюго, Э. Кине, Ф. Гизо, О. Барро и других. А также Адама Мицкевича, находившегося в это время в Париже, с которым она подружилась. Подружилась Елизавета Алексеевна и с Барро, с которым у нее была длительная переписка. Встречалась за границей Елизавета Алексеевна и со своими соотечественниками. В Париже на музыкальном вечере у графини Разумовской Драшусова слушала непревзойденную Полину Виардо. Посещала Драшусова и лекции проповедника Равиньяна, бывала в богоугодных и филантропических учреждениях Парижа, в школах, приютах для детей. Видимо тогда и зародилась у Драшусовой мысль заняться благотворительностью в России.

Вернувшись, Драшусова с увлечением отдалась новому делу: активно участвует в создании дамских попечительских обществ о бедных, деятельно работает в тюремных комитетах, посещает пересыльный замок преступников на Воробьевых горах, стремясь облегчить участь несчастных, особенно женщин и детей. “Посещая пересыльный замок, я узнала Россию так, как бы никогда не узнала”, — напишет она впоследствии в своих записках.

По возвращении из зарубежной поездки Е. А. Драшусова, тогда еще баронесса Карлгоф, поселилась в Москве в одном доме с семейством Васильчиковых. Заводит знакомства, сближается с научным и литературным миром Москвы. С увлечением посещает публичные лекции при Московском университете, слушает С. М. Соловьева, С. П. Шевырева, но особенно выделяет Т. Н. Грановского. Бывает в доме Павловых, у Ф. Н. Глинки, в Благородном собрании. Собирает по субботам у себя литераторов и ученых. А. С. Хомяков, М. П. Погодин, С. П. Шевырев, С. М. Соловьев, М. Н. Катков, братья В. Н. и А. Н. Драшусовы и другие бывали в ее доме. Чрезвычайно интересует ее все, что касается культурной и литературной жизни.

В 1847 году Елизавета Алексеевна выходит замуж за А. Н. Драшусова, профессора астрономии Московского университета. В том же году начинает помогать брату мужа В. Н. Драшусову в выпуске первой московской ежедневной газеты “Московский городской листок”.

В 1848 году Драшусова с мужем опять побывали в Париже, став свидетелями февральской революции 1848 года. Посетили Варшаву, где А. Н. Драшусов читал несколько лекций по астрономии. Живо реагирует Драшусова на важнейшие события эпохи — восстание в Польше, покушение на Александра II, войну с турками.

Но самым важным делом для нее стало воспитание детей — двоих сыновей и дочери (первый ее брак был бездетным). Хотя она с увлечением продолжала заниматься благотворительностью: была попечительницей Серпуховского отделения Дамского Московского попечительства о бедных.

Скончалась Е. А. Драшусова в своем имении 25 августа 1884 года.

Ее литературная деятельность началась в 1830-е годы. Первое выступление в печати — очерк “Прогулка из Ревеля в Гельсингфорс”, был опубликован в “Северной пчеле”

175

(1837, 12 июля) С 1838 стали появляться в печати ее переводы, заметки, очерки, статьи. В 1844 г. журнал для детей “Звездочка” опубликовал биографию И. А. Крылова. Печаталась Драшусова в “Библиотеке для чтения”, “Библиотеке для воспитания”, “Современнике”, “Русском вестнике”. Активно сотрудничала в “Московском городском листке”, где кроме ее заметок появился перевод “Писем путешественника с дороги” Ч. Диккенса. Благотворительная деятельность Е. А. Драшусовой нашла отражение в очерке “О благотворительных и учебных заведениях дамского попечительного общества о бедных в Москве”. Был напечатан в сборнике “Раут” (кн. 3, Москва, 1854). Выступала Драшусова под псевдонимами “Е. К.”, “К-Ф”, “***”, возможно, что она печаталась и под псевдонимом “Е. Кончезерская”. Некоторые рассказы и повести печатала анонимно, стесняясь выдавать за свои. Поэтому не вся литературная деятельность писательницы выявлена, и не установлено точное количество ею написанного.

Из опубликованных трудов Драшусовой самыми значительными, пожалуй, являются ее воспоминания. Они выходили в шести номерах “Русского вестника” с 1881 по 1884 год под названием “Жизнь прожить — не поле перейти” с подзаголовком “Записки неизвестной“ (автограф хранится в ИРЛИ). Продолжение воспоминаний Драшусовой находится в рукописном отделе Государственного Литературного музея в 10 тетрадях и охватывает период с 1842 по 1874 год. Тетради сохранились не полностью, некоторые не имеют начала и конца или являются черновыми и беловыми вариантами одного и того же повествования. Написаны трудночитаемым мелким почерком. Драшусова, по ее выражению, старалась “как можно меньше касаться” своих “внутренних ощущений и объективно излагать события.

Предлагаемая публикация представляет воспоминания Е. А. Драшусовой 1842—1847 гг. (Ф. 65., Д. 10, 11, 12) и занимает три тетради общим количеством 88 листов. В рукописных фондах ГЛМ хранятся также семь тетрадей под общим заглавием “Дневник старухи”, в котором дневниковые записи 1876—1879 годов сочетаются с обширными воспоминаниями (Ф. 65. Д. 24—26), и неопубликованный роман “Герой не от мира сего”, посвященный событиям литературной жизни Москвы 1840-х годов (Ф. 65. Д. 1—4). Имеется альбом со стихами, записанными неустановленными лицами (Ф. 65. Д. 30, 31). Еще один альбом Драшусовой в конце 1980-х годов поступил в хранилище Нью-Йоркской публичной библиотеки в составе частной коллекции семьи Ярош, эмигрантов из России. В нем более 60-ти автографов русских поэтов и литераторов, в том числе В. Я. Жуковского, П. А. Вяземского, Д. Давыдова, М. Ю. Лермонтова. (Более подробно об альбоме см. журнал “Вопросы литературы” 1990, № 8)

Всего в рукописном собрании Государственного литературного музея фонд Е. А. Драшусовой насчитывает 30 единиц хранения.

При публикации сохранены особенности авторского стиля, в ломаных скобках слова, восстановленые по смыслу, <...> — на месте обрыва страницы

ВОСПОМИНАНИЯ

<1842 г.>

До Мейера1 в Шербухе2 и еще в разных* <...>

Когда я в первый раз услышала оркестр Штрауса3, он произвел на меня сильное впечатление.

176

В его исполнении было что-то упоительное. Сам Штраус был олицетворенное вдохновение. В Volko garden он играл в беседке, напротив которой полукругом сидели слушатели.

Beau monde приезжало поздно. Когда смеркалось, когда все ярко освещалось, тогда щегольские наряды мелькали перед глазами и дивные звуки придавали вечеру что-то очаровательное.

Все пиесы, играные с оркестром Штрауса, отличались гармонией, чудной оркестровкой, но торжество его были вальсы. Они казались особенно увлекательны.

Когда в глазах самого Штрауса огонь вдохновения, он увлечется восторгом и с ускоренными движениями своего смычка представляется истинным гением вальса. Он своей вдохновенной личностью способствовал успеху своих вальсов.

Его соперником был Ланнер4, оркестр которого был также хорош. Мы его слышали в Деблинге. Так как в <беседке> было холодно, то он играл в <ресторане>, где пили, ели, беспощадно курили. <За> облаками дыма его почти было <нельзя> видеть и за шумными возгласами не очень порядочной публики нельзя было <нрзб.> и вполне слушать музыку, но сколько <можно> было судить об ней при этом шуме, она не уступала оркестру Штрауса, хотя была совсем в другом роде.

Говоря о театрах, я не о всех помянула, хотя мы во всех были, потому что они вовсе были незамечательны, но в <нрзб.> театре на меня произвела сильное впечатление пиэса Кальдерона5.

До тех пор я вовсе не знала Кальдерона, и эта пиэса поразила меня своей поэтической грустной фантазией. Жизнь есть сон. Кто не знает этого, кто не думает об этом? Но эта истина не кажется истертой, когда она облечена, как у Кальдерона, в такую поэтическую форму и выражена такими прекрасными стихами. Мы видели эту пиэсу с нашими новыми друзьями, и потому-то, может быть, она произвела на меня сильное впечатление. Такое внезапное, такое сердечное сближение с ними казалось сновидением, и, смотря на них, я думала, что никогда более я не увижу их, может быть, даже не услышу об них, и дружба наша исчезнет, как сладкий сон.

На другой день я купила все сочинения <...>

1843 год

Ровно через два года возвратилась я в Россию. Это было 3 августа 1843 года. С ужасом думала я, как по возвращении моем почувствую я свое одиночество, как тяжело мне будет находиться одной в Петербурге, где прежде была так наполнена и так радушна жизнь моя, с какой силой встрепенутся воспоминания прошедшего, как мучительно будет сожаление о всем, что не сбылось и что погибло в сердце...

Но всегда случается, что не сбываются преждевременные опасения. Конечно, мне было грустно, но не в такой степени, как я ожидала. Бог вложил в душу мою какую-то не свойственную ей твердость, а в сердце столько любви ко всем, столько доброжелательства и благих замыслов, что в первые дни моего пребывания в Петербурге я находилась в чудном расположении духа, как жаль, что оно было не продолжительно!

177

В бытность нашу в Париже, мы узнали одну русскую, когда-то оставившую своих господ, с которыми приехала во Францию, и с тех пор живущую в Париже.

Мы не знали, где ее муж, но детей всякого рода было много, двух девочек какой-то аббат поместил в монастырь. В то время, как мы ее узнали, она находилась в чрезвычайной бедности, и с ней жил маленький 6-летний сынок. Мальчик этот иногда по целому дню не ел. Раз моя девушка, которую мы послали навестить эту несчастную, нашла ее больную на чердаке на соломе, а мальчишку голодного и жующего какие-то бумажки. Бедная женщина говорила, что если бы не мальчик, она бы не терпела такой нужды, пошла бы куда-нибудь в услужение, но что он связывает ее. Я предложила Анне и Кате6 сложиться со мной и взять этого мальчика на свое попечение. Мы хотели сделать что-нибудь доброе в Париже, чтобы не даром, по крайней мере, мы там жили и веселились и спасти хотели душу русскую (хотя может и не совсем русскую) от плена вавилонского7.

Мы поручили священнику нашему Вертинскому при случае переслать этого мальчика в Петербург.

Мать с радостью согласилась поручить нам его, и я написала моим родственникам Антонским, чтобы они приняли бедного мальчика, которого мы отыскали в Париже, если таковой явится от моего имени.

Дядюшка Ахлябинов, встретивший меня на пароходе, сказал мне, что маленький французик прибыл и находится у Антонских. Это известие меня очень порадовало. Я подумала, что есть по крайней мере существо, для которого я теперь нужна.

Антонские, хотя были изумлены тем, что к ним с неба упал какой-то мальчик, милостиво приняли его, ласкали, кормили, забавляли, и мальчику было житье.

Но я вскоре с прискорбием заметила, что несчастный этот совершенно был лишен умственных способностей, чего мы в Париже вовсе не заметили.

Может быть, переход из мрачного чердака на шумный пароход, потом к петербургской жизни с незнакомым довольством произвели такой умственный переворот в нем. Я поместила его в одно богоугодное заведение, где об нем имели особенное попечение, но ничего не могли из него сделать. Он произносил несколько невнятных французских слов и ничего не мог понять, чему его не учили. Бедный мальчик вскоре заболел скарлатиной. Его поместили в детскую больницу, куда я приезжала его навестить. Он лежал бессознательно, едва узнал меня. Но был очень хорош, черные глаза его блестели, личико пылало. Я благословила его за мать его. Через несколько дней он умер.

Так-то всегда кончаются натянутые благодеяния. Надобно делать все, что только можно для тех, которые близки к нам по чувству долга, а не собирать несчастных из-за тридевяти земель, их так много округ нас.

В Петербурге я не скучала, напротив, очень бы желала провести там зиму, но я так сроднилась с Васильчиковыми8, что не хотела расстаться с ними. В них я находила опору, без которой, мне казалось, я не могла жить.

Они также возвратились через месяц в Россию, но только несколько недель прожили в Петербурге. Я с ними часто виделась. Наняла я себе миленькую квартирку на Миллионной, почти против английского магазина. Мало выезжала, но зато очень много принимала, каждый вечер у меня кто-нибудь бывал, что льстило моему самолюбию, может быть больше, нежели удовлетворяло чувство.

178

Алексей Васильевич Васильчиков

Алексей Васильевич Васильчиков

У меня тогда много еще было тщеславия и кокетства.

Из самых частых посетителей были Жуковский (Бернет9), с которым была прежде знакома, но тогда более сблизились, Комовский10, брат покойного мужа К. И. Карлгоф11, Булгаков12, дальний мой родственник, иногда Бенедиктов13, некоторые иностранцы.

В это время старик Крылов14 жил на Васильевском острову в собственном домике, который был бы очень хорош, если бы по свойственной ему неопрятности не содержался очень нечисто. Знаменитый баснописец сидел обыкновенно в больших креслах, в которые он уходил плотно, как в футляр, возле окна, перед ним стоял столик, на котором обыкновенно лежал какой-нибудь французский роман, стоял ящик с сигарами. Он говорил, что не хотел затруднять головы своей сурьезным чтением и потому читал глупости.

Возле него вертелась его крестница, очень острая девочка, которую он сам учил и которую с торжеством заставлял читать, чтобы показать ее успехи. Отец этой девочки был какой-то писарь, а мать находилась у Ивана Анд<реевича> в качестве ключницы. Часто толковал он с ней о кушаньях, которые желал, чтобы ему были изготовлены к обеду или ужину. Он очень любил хорошо покушать и имел колоссальный аппетит.

В это время он часто прихварывал и почти не выезжал, но не менее того заказывал себе разные пироги <нрзб.>, блины и все это употреблял в большом количестве.

179

Александра Ивановна Васильчикова

Александра Ивановна Васильчикова

На нем обыкновенно был засаленный халат, над его креслами — большое сальное пятно доказывало, что к этому месту часто прислонялась голова его. Тупейший гребень валялся где-нибудь на окне или на столе.

По старой приязни я часто бывала у него. Он принимал меня очень радушно. Мне пришло в голову написать его биографию для “Звездочки” — детского журнала, в котором я принимала большое участие. И потому, что издательница его, госпожа Ишимова15, была моей хорошей знакомой, и потому более что понимала, как полезно доставлять чтение для русских детей, так мало занимающихся русским.

Я сказала о своем намерении Крылову, который остался к нему так же равнодушен, как был равнодушен ко всему на свете, однако не отказался сообщить мне некоторые сведения о своей жизни, но я жалела, что он был так не словоохотлив.

Так хотелось поболее узнать подробностей о его жизни, но он, кажется, совершенно забыл о ней и с большим трудом можно было у него что-нибудь добиться. Впрочем, он был очень доволен моим кратким очерком, когда он был напечатан, и очень усердно благодарил меня*.

180

В это время я также дала напечатать в “Библиотеке для чтения”16 “Пять дней в Палерме”, и с большим волнением, я признаюсь, не без удовольствия увидела напечатанными мои слабые произведения.

В бытность мою в Петербурге я коротко познакомилась с одним господином Лемсоном, человеком довольно еще молодым, который совершенно посвятил себя богоугодным делам, основал несколько заведений, о которых имел неусыпное попечение. Я все их видела, и все они очень мне понравились, потому что в устройстве их не проявлялось ни малейшего тщеславия, призирались бедные дети, воспитывались строго, просто совершенно соответственно их званию.

Между прочими заведениями было одно, которое я нашла очень полезным. В Петербурге и Москве существуют детские приюты для приходящих детей, но ими могут только воспользоваться те, у которых есть родители и которые имеют убежище, но круглые сироты, но те, которых родители не могут содержать и которых они сами упрекают в том, что те малостью их связаны и не могут найти себе места, для этих-то бедных детей Лемсон основал ночной приют.

Они находили кров, кусок хлеба, а учились, обедали и целый день проводили в приюте для приходящих. Следовательно, содержание ночного приюта стоило очень дешево, а между тем стольких детей призирал и давал средство получить образование.

Во всех заведениях Лемсона воспитывались, если я не ошибаюсь, более 200 человек.

Капитала никакого не было, и все это содержалось частною благотворительностью и средствами, которые приобретал и изобретал Лемсон.

Он своею благотворительной деятельностью возбуждал во мне столько уважения, что я года два переписывалась с ним, но потом потеряла как-то из виду и узнала, что он худо кончил свою карьеру — что он был заличен в чем-то не слишком назидательном, что у него все было отнято, и что сделалось с ним самим и с его заведениями, я уже не могла узнать. Впрочем, я уверена была, что во всем этом было много клеветы, я ни на минуту не сомневалась в благородстве Лемсона и в его искреннее желание добра. Никогда не заподозрю я такого человека, который действует не из тщеславия и ничего лично для себя не добивается, а Лемсон именно был таков.

Может быть он, как человек нестарый, впал в какое-нибудь искушение — об этом я не спорю. Но все это не такое еще преступление, чтобы за это его совершенно уничтожить. Да, в Петербурге как-то добрые дела не принимаются.

Несколько лет тому назад по примеру нашего московского попечительства о Бедных основали в Петербурге общество “Посещение Бедных”. Началось великолепно. Столько было затей, столько пожертвований.

В Петербурге более средств, нежели у нас милости, там больше богачей, да и участвовала царская фамилия. Несмотря ни на что, общество то разрушилось, и все заведения его закрылись, кроме двух или трех, которые приобрели себе капитал и самостоятельность.

Видно, что ни на чем там нет благословения Божия.

Богоугодные дела, предпринимаемые с верою и любовью к человечеству, возникают из ничего и невидимо поддерживаются. А в Петербурге средства были, да вероятно не было благодати Божией.

181

В это же время я познакомилась с одной англичанкой, чрезвычайно замечательной женщиной, которая посвятила себя вполне добру. Она нашла, что в России можно найти большое поприще для богодетельной деятельности, и потому называла Россию отечеством своего сердца. Она также призирала бедных девочек, имела заведение для раскаивающихся грешниц, какого в России не бывало, сверх того, она изготовляла множество теплой одежды, которую зимой раздавала бедным, распространяла благочестивые книги и находила возможность и средства делать добро всякого рода и во всех слоях общества. Ее очень интересовали мои рассказы о Диакониссах17, основанных Пастором Флиднером, и она желала, чтобы я сообщила эти сведения принцессе Ольденбургской18, которая очень была тогда занята мыслию завести нечто подобное в России. Я должна была к ней заехать, но мне как-то не удалось.

Сильная борьба совершалась во мне в это время по воспоминанию прежнего, по вероятию, что в Петербурге я не найду то, чего искал ум и несознательно жаждало сердце. Мне хотелось остаться там, но с другой стороны я чувствовала такое презрение к тщеславной, суетной жизни Петербурга, все, что я видела там, так было противно моим убеждениям и моим стремлениям, что я считала каким-то отступничеством оставаться в ненавистном мне городе.

На этот раз внутреннее убеждение взяло верх над личным побуждением.

Итак, я отправилась в Москву. Искренно ли, притворно ли — не знаю, но обо мне многие жалели, и целое общество приехало провожать меня в контору почтовой кареты.

В Москве я остановилась у Георгиевских19, где всегда останавливалась, когда приезжала в Москву, в семействе, котором умерла моя добрая няня. Со старшей дочерью Наденькой мы были очень дружны. На другой день наведалась к Василь<чиковым> и узнала, что они приготовили мне квартиру в том доме, где жили сами (на Никитской в доме Храповицкого). Они занимали бельэтаж и имели великолепное помещение.

Очень была довольна своими четырьмя комнатами, а более тем, что могла жить вместе с Васильчиковыми.

Сначала устройство моего жилища, покупка мебели, удовольствие иметь un chez soi* занимали меня, и я не скучала, потом новые знакомства, новые предметы развлекали меня, и я не жалела, что решилась поселиться в Москве, хотя сначала решение это мне многого стоило. Притом же, Москва сама по себе производила на меня приятное впечатление, совсем не то, что Петербург.

До 1840 года, вероятно, чувство изящного, так как и другие чувства, не были у меня довольно развиты, и мне казалось, что Петербург самый прелестный город в Европе. И когда, возвращаясь после двухлетнего отсутствия в прекрасное осеннее утро при ясном солнце, я увидела снова Неву, прекрасные здания набережной, великолепный храм Исакиевский и еще раз повторила: хорош Петербург.

Но вступив на землю, но проехав по городу, я испытала странное ощущение: меня обдало каким-то холодом. Чем же я восхищалась? — подумала я. Что хорошего, что привлекательного в Петербурге! Вот эти люди и здания как будто поглощались этими широкими улицами, дома эти, самые высокие, казались мне

182

низкими и все, как казармы, вся эта ездня казалась каким-то праздным катаньем, а не деятельным оживлением, все эти пешеходы, между которыми мелькали столько в бедном одеянии, казались несчастными рабами, эти солдаты и офицеры — жалкими машинами, эти кареты четверней — азиатской роскошью.

Нигде не было изящества, ни в чем не проявлялось свободы или смелости, все было холодно, степенно, уныло или бедно. Все было точь в точь, как два года тому назад и как, вероятно, будет через 10 лет. Правду сказал Вильмен20: “Rien n’est <plus> stable que la servitude”*. Если бы иностранец каким-нибудь волшебством был вдруг перенесен в Петербург, и он не знал бы, куда попал, то сию минуту сказал бы, что это город, на котором лежит тяжелая рука деспотизма.

Совсем другое впечатление произвела на меня Москва. В ней столько зданий, имеющих свой особенный характер, они так живописны, так разнообразны, в ней и люди смотрят как-то иначе, и выражение глаз другое. Она не рабское подражание чужого, не великолепная декорация, случайно слепленная, не богатое украшение, выставленное для прикрытия внутренней бедности. Она выражение народа русского, она летопись его бедствий, скрижало его славы. В ней хранятся святые предания, в ней соблюдаются древние обычаи, в ней все дышит радостию.

Мне казалось, что я вижу Москву в первый раз, и я заключила из этого, что надобно много переиспытывать, чтобы научиться чувствовать, много видеть, много размышлять, чтобы уметь все справедливо оценить.

Сначала я инстинктивно любила Россию, но не понимала вообще все значение чувства народного. Теперь во всем открываю новый для себя смысл, и уединенные монастыри московские и бесчисленные церкви, фантастически и со всевозможным велелепием украшенные нашими предками, — все это теперь особенно говорит моему сердцу. Теперь я с невыразимым наслаждением езжу в Кремль, восхищаясь пленительною окрестностию, глядя на святыни кремлевские. Как-то усерднее молишься, теплее веруешь, сильнее надеешься, терпеливее ожидаешь.

Васильчиковы очень открыто жили в Москве. У Алек<сандры> Иван<-овны>, как у старожилки московской, было множество знакомых, связей и родных. Многие помнили еще гостеприимный дом ее родителей, которых все знали, поминали добром — отец ее был генерал-губернатором московским21, и в Москве был проулок, называвшийся Архаровским. Это также был признак популярности. Через посредство Васильчик<овых> я познакомилась со всею почти московскою знатью, сама искала знакомств в обществе, к которому я привыкла, т. е. литературном и ученом, сверх того, и у меня были кой-какие прежние знакомые, так что у меня образовался очень обширный и разнообразный круг знакомых.

По милости пристрастия ко мне добрейшей Алек<сандры> Иван<овны> и преувеличенных похвал, которые она мне расточала в разговорах со всеми, ко мне были очень благосклонны и приветливы. Некоторые даже искали во мне, надеясь через меня попасть в intimité** Василь<чиковых>, а Алек<сандра> Иван<овна> была очень исключительна и, можно сказать, даже строга в выборе своих знакомств. Помню, до какой подлости доходили некоторые, чтобы быть приглашенными на ее вечера!

183

В первый раз я увидела московский свет на бале у Самариных22, искренних друзей Васильчиковых, на бале, который был дан в честь Анны и Кати, я была ослеплена великолепием и роскошью и очарована любезностию самой госпожи Самариной и ее дочери Марьи Федоровны23. Уменье принимать гостей у обеих их было доведено до последней степени совершенства. Мне понравилось то, что кроме светских людей на бале присутствовали некоторые литераторы, ученые профессора. Густой кружок толпился около Грановского24, бывшего тогда московским львом и сводившего с ума московских дам. Марья Федоровна Самарина с необыкновенным тактом умела делать приятное гостям своим, знала, кому что может сделать удовольствие. Меня она тотчас познакомила с Грановским и со многими другими. Грановский читал тогда публичные лекции и всех приводил в восторг (теперь я забыла содержание этих лекций, кажется, они относились к средней истории, но помню, что тогда они производили на меня сильное впечатление, и я ни одной не пропустила). Благородная поэтическая наружность Грановского, его выразительные глаза, его глубокий задумчивый взгляд, его длинные волосы и несколько болезненный вид (тогда он был еще худощав) много способствовали успеху. Он несколько пришептывал или находил какое-то затруднение в произношении (от чего он впоследствии отвык) и, несмотря на это, его красноречивое сильное слово глубоко действовало. Повторяю: московские дамы были от него без ума. Он не знал, как отделаться от всех приглашений, как отвечать на все любезности и восторженные похвалы, как встречать все выразительные взгляды... И я, грешная, каюсь, была увлечена этой беспредельной овацией, и хотя сердце мое не возгорелось страстью по именительному профессору, однако я очень искала в нем и больше еще потому, что он был другом Васильчиковых и что я точно находила его чрезвычайно занимательным по уму и любезности. Помню, что раз с Грановским у меня случилось приключение, которое необыкновенно раздосадовало меня. Желая более сблизиться с ним и насладиться его беседой, я пригласила его к себе обедать, позвала Редкина25, с которым он был близок, и еще кого-то; заказала повару Васильчиковых отличный обед и заранее радовалась, что буду в таком милом обществе. Моя приятельница, Надежда Ивановна Георгиевская, немного bas bleu* и разделявшая общее увлечение к Грановскому, также торжествовала от предстоящей partie fine**. Грановский обещал приехать в 5 часов, но пробило 5, прошло еще полчаса, а Грановского нет. Мы пришли в замешательство. Наконец в 6 часов приехал Редкин и сказал, что Грановский ровно в 5 приехал к нам, но ему швейцар сказал, что уже отобедали. У нас был один подъезд с Васильчиковыми, и так как Васильчиковы отобедали в 4 часа, то швейцар вообразил, что Грановский приехал к ним и причинил мне огорчение. Мне было и досадно, и совестно. Я отправила сию минуту извинительную записку к Гран<овскому>. У Васильчик<овых> были великолепные вечера по средам, на которые съезжался весь цвет московского общества, на которых с большим изяществом убирал буфет дворецкий итальянец Mr Пизети, приехавший с ними из Парижа, 184 но на которых не менее того мне было очень скучно, так что я иногда ранехонько уходила к себе наверх, и до меня смутно долетал шум бала. Кроме этих вечеров у Васильчиковых бывали интимные собрания, на которых присутствовали некоторые профессора: Грановский en premier lien* (но очень редко), Крюков26, Шевырев27, еще писатель, а также некогда московский лев Павлов28, еще знаменитость, Чадаев29, Аксаков Константин30 ексцентрический славянофил, Юрий Самарин31, необыкновенно умный, но чересчур насмешливый, барон Гакстаузен32, немецкий путешественник, с немецкою неутомимостью изучавший Россию и беспрестанно стенографировавший все, что он услышит любопытного. На этих вечерах я не скучала, хотя в них не было этого laisser-aller**, при котором только можно вполне наслаждаться обществом ученых. Бывали другие литературные вечера в Москве, на которых мне было гораздо приятнее, но о них после. Теперь хочу сказать о человеке, который произвел на меня сильное впечатление. Федор Васильевич Самарин На 3-й день праздника Рождества Христова ко мне прибежали наверх сказать, что приехал митрополит Филарет33 и что Алек<сей> Вас<ильевич> просит меня сойти вниз. Я вообразила, что такая высокая особа, как Филарет не может никуда ездить и потому подумала, что Алек<сей> Вас<ильевич> обманывают меня, в чем он находил большую забаву. На этот раз велела сказать, что 185 знаю его проказы и не пойду. Но вслед за этим прибежала Катя, подтвердила о приезде Филарета и увлекла меня. Софья Юрьевна Самарина В гостиной на диване сидел преосвященный. Стоило только взглянуть на его бледное, утомленное, но прекрасное лицо, всмотреться в его выразительные глаза, чтобы высоко оценить его. В каждом его слове, в каждой его мысли, в каждом его движении, во всей его особе видно превосходство и, можно сказать, изящество. Он говорил о религиозном состоянии Франции, о том, как глубоко испорчена масса народа и как трудно будет возникающей революции исправить эти вредные начала. Говорил о французских проповедниках. Ему более всего нравится Равиньян34, он находит в нем более любви, нежели у других, у Ботена35 он находит противоречия, у Лакордера36 восторженность фанатическую, но не христианскую. Что мне еще более понравилось в Филарете, это откровенность мнений, которую я именно в нем не ожидала. Он не наряжает свои мысли в наряд, приличный своему сану и своим слушателям, он выражает их прямо, как они ему являются. Прежняя жизнь Филарета не вся в его пользу, но с некоторого времени он вырос нравственно, потому что он решился в некотором отношении противустоять тому, перед кем все преклоняются, что он возвысился до независимости мнения. Мне кажется, что человек необыкновенно умный рано или поздно сделается высоко добродетельным. Он дойдет умом до необходимости, до удовлетворительности добродетели, этой высшей цели жизни, как другие постигают ее сердцем. 186 Даже то, что Филарет приехал к Вас<ильчиковым>, мне нравилось. Он хотел доказать свое одобрение тому, что люди богатые, прослужившие уже на свой век, приезжают отдыхать в Москву и воспитывают свою семью в русском духе, в городе православном. Войдя в комнату, он начал с того, что высказал все это Алек<сею> Васил<ьевичу>. Если бы люди, стоящие высоко и высоко уважаемые, оказывали теплое сочувствие ко всему хорошему и полезному, то, может быть, и того, и другого было бы более. Мне еще раз случилось в жизни говорить с Филаретом долго и глаз на глаз. Вокруг человека высокого все как-то действует обаятельно, и потому-то его уединенное подворье, тишина его жилища, высокие комнаты, обращенные в сад, все как-то особенно нравилось мне. В это второе свидание Филарет представлялся мне совсем в другом свете — я нашла в нем мало теплоты и много нетерпимости. Особенно болезненно поразило меня его неприязненность к современной науке вообще и к университету в особенности. Но все-таки он человек необыкновенный, и я жалею, что не могла иметь с ним религиозного разговора, мне бы хотелось знать его верования и послушать, как он разрешил бы некоторые вопросы, смущавшие меня всю жизнь. Я не имела никакого права навязывать свое знакомство Филарету, как то делали многие дамы, и потому не ездила к нему, хотя имела случай, но была только раз, потому что, по моему разумению, мне нужно было это сделать. Вскоре по приезде моем в Москву я познакомилась с Павловыми — литературной четой, очень замечательной. Мне казалось, что они представляют собой образец земного счастия. Оба любили литературу и занимались ею, жили в обществе людей образованных, все, что приезжало занимательного в Москву, являлось к ним. Дом у них был прекрасен. Большое состояние, умненький сынок и вдобавок родители госпожи Павловой, добрые прекрасные люди, жили вместе с нею. Но как жестоко бывает обманчива наружность. Впоследствии я узнала это и в отношении Павловых. Но в то время, когда я с ними познакомилась, они были на высоте своего наружного счастия. Кроме беспрестанных обедов, которые они давали знаменитостям, заезжавшим в Москву, и своим ближним приятелям, и кроме больших вечеров, которые они давали иногда по поводу особенных случаев, они принимали каждый четверг, и я находила вечера их чрезвычайно приятными. На них бывало все, что находилось ученого и даровитого в Москве. Но самыми постоянными посетителями были Грановский, К. Аксаков, Ф. Н. Глинка37, мой приятель прусский Барон Гакстаузен, Хомяков38, Шевырев, Крюков, Герцен39, чрезвычайно остроумных. Говорят, года два назад гегелизм был в большом ходу, и весь этот ученый мир только и бредил Гегелем. В это же время некоторые из гегелистов обратились в плам<енных> славянофилов. Славянофильство это выявилось ношением мурмолки40, призывало к старинному русскому одеянию, к старинным русским обычаям, обращенным к Руси допетровской, мания в некоторых словах и в исторических явлениях насильственно отыскивать, находить начало <русское>. Иные находили во всем этом <забаву> и славянофильство не мешало Шевыреву надевать белые перчатки, являться в самые модные гостиные и разговаривать с знакомыми дамами по-французски. Хомяков хотя и не очень заботился о своем туалете, потому что всегда оставался большой неряхой, но так же без умолку болтал подчас по-французски 187 и при случае, пожалуй, готов был подтрунить даже и над самим славянофильством. Самыми искренними славянофилами, придавшими этому серьезное значение были: Погодин41, хотя я полагаю, корыстолюбие вредило в нем чистоте каких-нибудь стремлений; И. Киреевский42, которого <нрзб.> знала, но всегда много уважала, что он всегда был верен себе <нрзб.>, Константин Аксаков. Сей последний имел <нрзб.> много восторженности, страстно <нрзб.> Россию, но все это с большим шумом. Наружность его то отзывалась восторженностию <нрзб.> мужиковатая личность очень шла к представителю руссицизма <нрзб.> лицо его, несколько вытаращенные глаза, густые и слишком прилизанные волосы; красные руки, из патриотизма никогда не надевавшие перчаток. Одним словом, он представлялся настоящим русским мужичком. Он считал себя предводителем партии и воображал, что должен совершить великие дела. Его испортила Москва, так легко поставляющая в гении и в великие люди. Аксаков при другой обстановке остался бы тем, что он есть, нравственным прекрасным человеком с ограниченными способностями и недальновидным умом, но благородною душою и пламенным сердцем, он бы действовал в среде своей и много принес бы пользы, а то он все ожидал великих событий, для того, чтобы выдвинуться вперед и широко действовать. События такого рода не являлись, и, вероятно, вся жизнь его пройдет в восклицаниях и протестациях. Впрочем, существование его не останется бесполезным, его литературные труды не лишены некоторого достоинства и притом, как человек восторженный и сердечный, он мог сообщать добрые чувства другим, и пример его жизни назидателен. До сих пор он еще не женат (1856), но живет с своими родителями, прекрасный семьянин, надежный друг и, что всего важнее, истинный христианин. А, бывало, с умилением слушали, как он строго исполняет посты и как усердно ходит всякий день к заутрене. Я была жестоко разочарована, когда в первый раз увидела Хомякова. Это было у Павловых. Не знаю отчего, я его воображала каким-то лордом Байроном с поэтическою осанкою, с задумчивыми глазами, а увидела низенького, сутуловатого мужчину, дурно одетого, растрепанного, неуклюжего. Я сконфузилась, сказала какую-то пошлую фразу, когда мне его представили, и не имела духу говорить с ним в продолжение всего вечера, зато он не умолкал! Он любезен и остроумен до бесконечности и умеет говорить, как никто. На что французы мастера разговаривать, но я не знаю ни одного, который мог бы состязаться с Хомяковым. Он бы переговорил всех краснобаев и ораторов. Зато и упражнений-то он имеет много. Вероятно, как московская знаменитость первого разряда, он окружен друзьями и поклонниками, между которыми он проповедывает еще в продолжение дня, вечером же неминуемо бывает где-нибудь в гостях. А уж там разливаются потоки его красноречия. Обыкновенно разъезжаются очень поздно, но Хомяков еще не наговорится, не наспорится. Случалось часто, что с противником своим он доспаривал еще час и более в лакейской или у подъезда, когда хозяева преспокойно уже спали и не чувствовали, что у порога их еще расточалось столько остроумия. Впоследствии я часто встречала Хомякова в разных гостиных, он всякую неделю бывал у 188 меня, следовательно, я имела возможность оценить его. Начитанность и сведения были чрезвычайно разнообразны, но иногда он впадал в односторонность. Мне бывало досадно, когда он весь свой ум обращал на то, чтобы во всем и во всех находить славянское начало. Это ни к чему не ведущее покушение наконец утомляло и делалось пошлой игрой ума. Однажды Хомяков растолковывал барону Гакстгаузену соотношение, будто бы существующее между какой-то русской сказкой и Нибелунгами. Часто и много толковал о разрыве, существующем между народом и сословием, стоящем на высшей ступени. Кон<стантин> Аксаков являлся всегда жарким приверженцем и <защитником> народа, за что его очень уважали, а другие говорили много, осуждали, горячились, но не предлагали никаких средств для отражения зла, а, главное, никто не научал примером. Хомяков продолжал спокойно владеть несколькими тысячами душ. Александр Иванович Кошелев43, скупил все лучшие имения самашкавского уезда, и никто из них не вздумал ни одного человека отпустить на волю! А ведь как восстают против рабства! В кругах славянофилов Хомяков всегда пел на их лад, разрыв с классом был любимой темой для разговоров, и одним анекдотом он очень характеристически изобразил этот разрыв. Однажды на Кавказе будто бы ему (т. е. Хомякову) случилось отдыхать в домике, где господа и слуги все находились вместе. В это время на горах показался черкес и изумил всех своею смелою ловкою ездою по окраинам пропастей и скатам гор. Один господин сказал: “А, право, мне кажется, я бы так проехал”. “И, батюшка, куда вам, — сказал его кучер, — русский так проедет”. 1843—1845 Несмотря на разные противоречия, странности, встречающиеся в обществе московских литераторов, я все-таки находила, что между ними гораздо более благородства, нежели между литераторами Петербурга. В Москве Хомякова пристрастно любит известный кружок, на него смотрят, как на избранного представителя народности, как на человека гениального. Его слушают, как оракула. Мне нравилось это пристрастие. В Петербурге не умеют ничему поклоняться, ничего любить. Возвращаюсь к Павловым. Скажу о них все, что знаю и, вероятно, никогда более не встречусь с ними. Знаменитый Николай Филиппович, автор трех знаменитых и точно замечательных повестей44, имел очень бурное прошлое. Не могу дать исторического очерка его жизни, потому что не собирала о ней точных сведений, но слышала, что он был сын крепостного человека Апраксиных45. Раз на вечере у К-ни Щербатовой46, урожденной Апраксиной, г-жа Соллогуб47, сестра Алек<сандры> Иван<овны> Василь<чиковой> сидела возле меня и сказала, показав на Павлова, который развалясь на кушетке любезничал с дамами: “Кто бы мог подумать, что этот развязный господин некогда стоял казачком у дверей матери К-ни Щербатовой”48. Из казачков он попал в театр, и до сих пор существует афиша у одного доброжелателя, неблаговолящего Павлову, на которой напечатано в числе действующих лиц: “Злой дух — Павлов”. Из этого 189 видно, что его амплуа были не первостепенные. Потом он как-то женился, как-то овдовел, как-то наживался, потом разорялся, проигрывался, как-то сделался писателем и, наконец, попал в московские львы. Повести, особливо “Ятаган”, имели огромный успех. Его на руках носили, не было аристократической гостиной, где не считали бы за удовольствие принимать его. Удивительнее всего то, что он успел образоваться, приобрести многие сведения и научиться иностранным языкам. Он прекрасно говорил по-французски, знал по-немецки и по-английски. Говоря с ним, нельзя было заметить, что он всему нахватался, что он не с детства получил хорошее образование и что он не вырос в гостиных. Внутреннего же достоинства он никакого не имел, убеждений также, а прикидывался либералом, особливо с теми, с которыми он мог выиграть либерализмом. Тогда, когда он имел такой успех в московском обществе, он находился в самых стесненных денежных обстоятельствах. В это же время — Каролина Карловна Яниш, девушка-поэт, десятая муза, как ее называли в Москве, вращавшаяся тогда в очень узкой сфере, жившая на небогатой квартире в мезонине дома, где жили Елагины49. Здесь то посещали ее поэтические вдохновения. Вдруг получила от дяди, генерала Яниша50, богатое наследство и сделалась богатой невестой. Павлов часто встречал ее у Елагиных и всегда над нею смеялся, но приятели его посоветовали ему для поправления обстоятельств искать руки богатой наследницы. Он прикинулся влюбленным (Павлов во всю свою жизнь был прекрасным актером, несмотря на то, что в театре играл только злых духов). Каролина собиралась в Париж пленять своим талантом свет, укладывались уже чемоданы, но любовь творца “Ятагана” и льва самых аристократических гостиных тронула ее сердце, и она сказала роковое “да”. Уж лучше было бы ей ехать в Париж! Каролина Карловна чрезвычайно умна и имеет поэтическое дарование, но она вполне тип женщины-писательницы bas bleu в карикатурном виде. Когда я ее узнала, ей было лет за 30. Она была недурна лицом, имела выразительные блестящие глаза, имела во всей своей особе что-то угловатое, но так странно одевалась, носила такие яркие цвета, имела такие резкие движения, так громко говорила, что производила пренеприятное впечатление. При этом она была страшная самохвалка (похвальбишка), беспрестанно хвасталась своим богатством и так выражалась: “Us concevez, quand on a 60 milles de rente, ongait fiche de tout”*. Об своих вечерах говорила: “Je ne reçois que la fleur des pois”**. Хвалилась победами: “Quand Humbold a été à Moscou il a été à mes pieds et il ne tenait qu’à moi de devenir sa femme”***. Несмотря на свое независимое положение, на либеральные убеждения, независимые правила, которые она проповедывала в известных случаях, она чрезвычайно добивалась аристократических знакомств и чрезвычайно ухаживала за каждою знаменитостию. Часто воспламенялась она к кому-нибудь страстью, к 190 мужчине или женщине, но ненадолго — охлаждалась или ссорилась. Неминуемый разрыв вскоре следовал за самою сильною страстью. Самая сильная и продолжительная привязанность была, кажется, к Грановскому, кумиру всех женщин. Привязанность эта была безраздельна, как и все привязанности г-жи Павловой. Со мной она была чрезвычайно любезна, приглашала меня на все свои торжества, но я слышала, что впоследствии она невзлюбила меня. Помню раз, когда она отделала свой дом, по-модному меблировала и драпировала его, и пригласила весь цвет ученого и литературного мира (следовательно я была contrebande* в числе немногих других дам). Гостиная была так ярко освещена, что красные драпри причиняли боль глазам, и посреди всего этого блеска восседал у маленького стола Константин Аксаков с рукописью в руках. Это была “Двойная жизнь”51 Каролины Карловны. Фантастическая повесть имеет поэтическое достоинство и была прекрасно прочитана Аксаковым, но я не желала бы быть на месте ее автора, не могла понять, как можно было назвать такой ареопак** и устроить такое пиршество для прочтения собственного сочинения. Я краснела за Каролину Карловну, и, мне кажется, ее супруг разделял мое мнение. Он стоял у двери и больше обыкновенного моргал глазами. Потом, когда я вышла замуж и возвратилась из Парижа, я не возобновила знакомства с Павловыми, но слышала, что они меня очень бранят. До меня доходили также слухи, что они продолжали жить открыто, возымели склонность к драматическим представлениям. На даче в Кунцове, где они жили летом, она сама представляла Клеопатру (хороша, я думаю, была?). И в городе устроила какой-то спектакль, на котором было множество. Нико<лай> Фил<липпович> продолжал играть в карты, проигрывать огромные суммы и содержать любовниц на деньги жены. Но вдруг последовала неожиданная катастрофа, и с шумом рушилась вся блестящая декорация внешней жизни Павловых. По какой-то таинственной причине Ник<олай> Фил<иппович> был взят жандармами, приведен к Закревскому52, содержался довольно долго в полиции и наконец сослан в Пермь. Носились разные слухи. Одни говорили, что Каролина Карловна приезжала с отцом жаловаться Закревскому на мужа в дурных поступках и в расточении ее состояния53. Другие говорили, что кто-то донес, будто у Ник<олая> Фил<ипповича> Павлова находятся статьи в рукописи против правительства, что обыскивали все его бумаги и нашли в них письма Белинского и еще кой-какие стихи. Но все это говорили по слухам, правды никто не знал и причина этого происшествия осталась тайною. Все восстали на бедную Карол<ину> Карловну, забросали ее камнями, а Павлова никто не подумал обвинять за его подлые поступки. За то, что он разорил жену и сына, напротив, о нем жалели, как о какой-то жертве!! Общественное мнение всегда готово позорить женщину — и всегда наполнено снисхождения на проступок мущины!! Между тем прекрасные имения г-жи Павловой, дом, экипажи продавали с молотка, говорят, для уплаты долгов, наделанных г-ном Павловым. У него была, кажется, полная доверенность от жены, и он, говорят, с своим умом и оборотливостью очень хорошо управлял. Но карты и женщины сгубили его, и он расстроил состояние. 191 У Каролины Карловны не было искренних друзей, и потому удар судьбы был для нее еще чувствительнее. Никто не принимал в ней искреннего участия. Впрочем, у ней были мать и отец, и такие добрые. Мне было жаль ее, и я хотела было к ней ехать, но подумала — это мое участие принесет ей мало утешения — я не аристократка и не знаменитость. После этого плачевного события Кар<олина> Кар<ловна> отправилась жить в Дерпт, где дешево и где имелись все средства для воспитания сына. Через год или полтора кто-то из приятелей Павлова выхлопотал ему позволение возвратиться, и он снова явился в Москве, снова показывался в обществе, разъезжал в карете, обедал у Шевалье (самой дорогой гостинице) как ни в чем не бывало. Мне всегда казалось непостижимым, как отъявленные негодяи, бесстыдством своим, не имея ни копейки денег, находят какие-то таинственные средства, издерживаемые много, и жить роскошно! Не доказывает ли это, что в обществе нашем много еще простофиль, которых можно надувать! У меня собирались иногда по субботам ученые и литераторы, с которыми я познакомилась, и к ним присоединились мои старинные знакомые: Загоскин54, Погодин, Вельтман55. Последний нелюдим, не любил общества, и был у меня раза два, не более. Он имел свой теплый кружок и жил отдельною жизнею. Непостижимо, как он мог сблизиться с такою женщиною, как госпожа Крупенникова56, влюбиться и, наконец, жениться. Говорят, первая жена его умерла с горя, потому что заметила привязанность мужа к той, которая считалась ее приятельницей и была принята у нее как родная. Г-жа Крупенникова явилась на литературном поприще под псевдонимом Кубе, имеет некоторое дарование, но сама она очень антипатичная личность. Я ее знала в Одессе, когда она жила еще со своим глупым мужем (с которым впоследствии разошлись) и была в связи с поэтом Подолинским57. Связь эта еще лучшая сторона ее жизни, но потом она дошла до такого непозволительного кокетства, ее поведение было до того скандально, в ее разговоре и действиях было столько цинизма, что она оскорбляла всякое чувство приличия и на нее тяжело и гадко было смотреть. И такая женщина могла вскружить голову доброму, скромному Вельтману! Потому только, что она не дурна собой, не глупа и умеет кокетничать! Как ничтожны мужчины! Всякая негодяйка, будь она только хороша собою и имея желание понравиться, наверное, умеет, и никакая супружеская любовь не устоит против соблазна. А все потому что мужчины привыкли к переменам! До тех пор, пока супружеский союз для них не будет так священ, как для женщин, до тех пор пока они не будут довольствоваться счастием иметь одну жену, супружеское счастие невозможно. Mais pren revenir à M-me* Крупенниковой. Говорят, сделавшись г-жою Вельтман, она остепенилась и обратилась в добрую мать, хорошую хозяйку — лучше поздно, чем никогда! В числе очень немногих счастливых супружеств, которые я встречала в жизни, были чета Ф<едора> Ник<олаевича>62 и Авд<отьи> Павл<овны> Глинок58. (Она рожденная Кутузова, дочь бывшего попечителя Московского округа). Она вышла замуж очень поздно и нежно любила своего супруга, несмотря 192 на то, что личность его была уморительно оригинальна и смешна. Он был маленький черненький человечек с лицом помятым, как гнилое яблоко, носил на предлинных лентах ордена, которые болтались, когда он кланялся пренизко перед всеми и делал разные ужимки, что на него нельзя было смотреть без смеха. На него делали пресмешные карикатуры. Впрочем, он имел много достоинств. Он истинно любил литературу и поэзию и всегда был готов на всякое доброе дело. Авдотья Павловна разделяла все поэтические и литературные склонности своего мужа, равно как и религиозные убеждения, потому что между ними и было такое согласие. Они имели маленький домик близ Сухаревой башни, и в нем-то они давали по понедельникам свои маленькие радушные вечера. Они не гонялись, как Павловы, за знаменитостями, но приветливо приглашали к себе студентов, молодых людей, вовсе не известных и всех принимали с одинаковым радушием. Мне это в них нравилось. У них бывали Дмитриев59, тот на которого была написана следующая эпиграмма: Михайло Дмитриев помре. Считался он в 9 классе. Был камер-юнкер при дворе И камердинер на Парнасе! Он сам в свою очередь, был мастер писать остроумные эпиграммы — c’était son fort*. Между прочим, он написал на Хомякова, очень дурного губернатора в той губернии, где жил: Иван Петрович наш назначен в перевод. Хвала царю и богу слава! На Вятке будет он душить народ, На Вятке — не у нас получит Станислава. Бывал Раич60, Коссович61, О. Миллер, Бакунины, родственницы Авд<отьи> Павл<овны>, пожилые девушки, не очень привлекательные, но даровитые. Старшая, Авдотья, прекрасно рисовала, средняя, Прасковья, писала повести и стихи, между которыми есть одно очень хорошее. Нет, жизнь земная не ничтожна В том мире, где правитель бог! Где познавать его возможно, Где есть молитвы и восторг. Нет, мы не жалкие творенья, Когда нас бог усыновлял, Дал разум, мысль, воображенье И чувств огнем благословлял 193 Алексей Степанович Хомяков Меньшая, Катерина, на вид эксентрическая, избрала славный путь — в 1854 сделалась сестрой Крестовоздвиженской общины и с самоотвержением подвизалась в Севастополе. Бывал иногда Шевырев, Погодин, Фет62, профессор Морошкин63, Павловы (потом они за что-то поссорились и не ходили друг к другу), Красов64 и пр., и пр. У Глинки всегда что-нибудь читалось, или произведения хозяев, или какие-нибудь классические стихи Дмитриева, или переводы, или что-нибудь из индейской поэмы Коссовича. Во всем этом не скажу, чтобы было много интересного, но все-таки, эти литературные занятия были гораздо лучше игранья в преферанс. Авд<отья> Павл<овна> и Фед<ор> Ник<олаевич> так жили дружно, что никогда не разлучались. У них было множество знакомых, они беспрестанно у кого-нибудь обедали или бывали приглашаемы на вечера и всюду являлись вместе. Но торжество их было тогда, когда они вместе читали знаменитую поэму Фед<ора> Ник<олаевича> “Таинственная капля”65. Они были так обязательны, что согласились прочесть “Каплю” у меня, просили только, чтобы не было много приглашенных, особенно никого из нигилистов, которых они оба ненавидели и когда, приехав в назначенный вечер, они нашли у меня Шевырева, то так были недовольны, что хотели уехать, и мы с Александрой Ивановной Васильчиковой с трудом могли уговорить их остаться и прочесть. Они говорили: “Хотя Шевырева мы любим, он человек добрый, но все-таки профессор”, а они думали, что все профессора безбожники. 194 Впоследствии “Капля” сделалась более известной, она читалась уже иногда при огромной аудитории. Мнение о ней было различно, одни хвалили, другие осмеивали. Но на меня они произвела сильное впечатление. Содержание основано на предании существующим будто в апокрифическом Евангелии, что когда дева Мария с божественным младенцем бежала в Египет, то они останавливались ночевать в какой-то пещере, в которой укрывались разбойники... У жены атамана — изнеможенный, умирающий малютка. Они с завистью смотрели на божественного младенца и сказали деве Марии: “Верно, ты благодатная жена, посмотри какой у тебя чудный ребенок! Верно благотворно молоко твое! Дай хотя каплю моему бедному ребенку”. Богоматерь согласилась на ее просьбу и стала кормить сына разбойника. Он ожил, сделался здоров, и хотя рос посреди разбойников и сам сделался разбойником, но посреди порочной жизни и мрачных дел в нем проявлялось присутствие какой-то таинственной благодати и этот-то самый разбойник был распят со Христосом, и он-то с такою верою обратился к нему, прося помянуть его, и он-то первый был с ним в раю. В стихах, местами исполненных силы, рассказано это событие, вся жизнь Иисуса Христа и все деяния. Истина и учения Евангелические, так высоки, что всякое переложение кажется <слабее>, но нельзя сказать этого о поэме Глинки. Есть места превосходные. Помню некоторые стихи. На брегах Генисарета Величавый муж ходил, Муж высокого совета, Муж великих душ и сил. И дивилися народы, Вопрошая, кто есть сей Он ли тот, рассекший воды Наш могучий Моисей. (один куплет забыла) Нет он выше Моисея Он могучей Илии Но смиренно ходит сея Речи дивныя свои. Была ли я в добром настроении духа, когда слушала в первый раз “Каплю”, но на меня она произвела благодатное впечатление. Поэма так велика, что в один вечер прочесть ее невозможно. Читали два вечера кряду и по несколько часов сряду, некоторые утомлялись, а я не ведала, как летело время, но должна сознаться, что процесс чтения был несколько* смешон. Впоследствии я несколько раз слышала Теги: Российский архив, Том XIII, 04. Воспоминания Е. А. Драшусовой (1842—1847), Документы личного происхождения

Библиотека Энциклопедия Проекты Исторические галереи
Алфавитный каталог Тематический каталог Энциклопедии и словари Новое в библиотеке Наши рекомендации Журнальный зал Атласы
Политическая история исламского мира Военная история России Русская философия Российский архив Лекционный зал Карты и атласы Русская фотография Историческая иллюстрация
О проекте Использование материалов сайта Помощь Контакты Сообщить об ошибке
Проект «РУНИВЕРС» реализуется
при поддержке компании Транснефть.