Все документы темы  
Российский архив Материалы по теме: Том XIII


Липранди И. П. Несколько слов о книге «Восшествие на престол Императора Николая I» / Публ., [предисл.] и примеч. Л. Г. Сахаровой

Липранди И. П. Несколько слов о книге «Восшествие на престол Императора Николая I» / Публ., [предисл.] и примеч. Л. Г. Сахаровой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв. Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 2004. — [Т. XIII]. — С. 239—284.

239

И. П. ЛИПРАНДИ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КНИГЕ
«ВОСШЕСТВИЕ НА ПРЕСТОЛ ИМПЕРАТОРА
НИКОЛАЯ I».

Автор представляемых записок — Иван Петрович Липранди (1790—1880) за свою долгую жизнь был знаком со многими известными людьми XIX в. Интересен, прежде всего, своими дружескими связями в 1820-е годы с А. С. Пушкиным и декабристами-южанами, известен как военный историк, публицист, автор многочисленных мемуаров и статей.

Необычная фамилия Ивану Петровичу досталась от его отца надворного советника Педро де Липранди, приехавшего в Россию из Северной Италии в 1785 г. Иван Петрович прошел большой боевой путь: участник русско-шведской войны 1808—1809 гг., начал Отечественную войну 1812 г. поручиком, а через два года вступил в Париж уже подполковником. Участвовал в сражениях под Смоленском, при Бородине, Малоярославце, Лейпциге и многих других.

Во время пребывания русского оккупационного корпуса во Франции, Липранди был назначен начальником русской военной полиции в Париже. Среди интересных контактов этой необычной службы было его знакомство с мрачно знаменитым Эженом Франсуа Видоком (1775—1857), человеком, прошедшим через галеры за дезертирство, измену и воровство, а в 1810-е годы — шефом одной из сыскных бригад парижской полиции, состоящей из сыщиков и помилованных преступников. Так случилось, что Липранди сотрудничал с Видоком, не брезговавшим в деле сыска никакими средствами, и помогал ему в борьбе с нашумевшими в то время заговорщиками «Общества булавок».

По возвращении в Россию, из-за участия в дуэли блестяще начатая военная карьера оборвалась. Липранди был переведен из гвардии в армию и в 1820-х годах служил в чине полковника в егерском полку, расквартированном в Бессарабии, где близко сошелся с А. С. Пушкиным, который в это время там находился в ссылке.

Кишиневское общество в 1820-е годы было чрезвычайно разнообразно. Основу его составляли военные. В Кишиневе тогда квартировал штаб 16-й пехотной дивизии, начальником которой был генерал-майор М. Ф. Орлов.

В среде кишиневских друзей и знакомых Липранди слыл за либерала, постоянными посетителями его квартиры были А. С. Пушкин, А. Ф. Вельтман, В. Ф. Раевский, М. Ф. Орлов. «Здесь не было карт и танцев, а шла иногда очень шумная беседа, спор и

240

всегда о чем-либо дельном», — вспоминал об этом времени Липранди. («Из дневника и воспоминаний И. П. Липранди. Заметки на статью П. И. Бартенева «Пушкин в южной России» // Русский архив. М. 1866. кн. 2—3. Стлб. 1255).

Липранди был интересующийся всем человек, прекрасный собеседник, знаток и любитель литературы. Находясь в Кишиневе, он изучал местные обычаи, нравы, кухню, языки. У него в доме была обширная библиотека, книгами из которой пользовался Пушкин. Вельтман, известный в свое время писатель и археолог, посещавший Ивана Петровича, писал: «Чаще всего я видел Пушкина у Липранди, человека вполне оригинального по острому уму и жизни». (Эйдельман Н. Я. «Что и где Липранди?» // Пути в незнаемое. Вып. 9. М. 1972. С. 137)

Особенно близко сошелся Липранди с декабристами М. Ф. Орловым и В. Ф. Раевским, возможно, и сам был членом Союза Благоденствия. Впоследствии, после событий 14 декабря, в январе 1826 г. Липранди был арестован по подозрению в причастности к тайному обществу, но вскоре освобожден с оправдательным аттестатом.

Липранди — человек сложный и противоречивый. Многие из его окружения ему не доверяли и даже подозревали в связях с тайной полицией. Всей своей последующей жизнью Липранди подтвердил, что такие опасения были не беспочвенны. После 1825 г. он стал активно служить правительству Николая I именно по части полицейского сыска. У современников к Липранди было двойственное отношение. Хорошо знавший его на правах родственника Ф. Ф. Вигель не доверял Липранди и, подозревая его в грязных делишках, писал, что Иван Петрович «одною ногою стоял на ультрамонархическом, а другой на ультрасвободном грунте, всегда готовый к услугам победителей той или другой стороны». (Вигель Ф. Ф. «Записки». М. 2000. С. 398)

Трудно сказать, был ли Липранди агентом тайной полиции в то время, когда тесно общался с Пушкиным и декабристами в Кишиневе, во всяком случае, документальных подтверждений этому не сохранилось. В Алфавите А. Д. Боровкова все те, кто «помог» раскрыть противоправительственный заговор, называются, но Липранди среди них нет, хотя, вероятно, его опыт общения с Видоком и работа с секретными агентами не прошли даром.

В 1840-е годы, перейдя на службу в Министерство внутренних дел, Липранди продолжал заниматься сыском, а с 1848 г., по поручению министра внутренних дел Л. А. Перовского, вел наблюдение за кружком М. В. Петрашевского, внедрив осведомителя в это общество. Это самое громкое дело, в котором принимал участие Липранди. Оно темным пятном легло на его биографию и в конечном итоге окончательно погубило его карьеру.

Кружок Петрашевского, на квартире которого собирались молодые люди для чтения и разговоров, ничего опасного для правительства не представлял. Однако «Липранди сумел проведать о существовании этого кружка, при самом начале его деятельности и раздуть его намерения до таких размеров, о которых, быть может, не мечтали и самые смелые из его участников». (Шумахер А. Д. «Поздние воспоминания о давно минувших временах» // Вестник Европы. М. 1899. № 4. С. 124).

В 1861 г. Липранди вышел в отставку и на склоне лет занялся литературным трудом. Наследие его огромно и хранится в различных научных архивах. Некоторые работы были опубликованы еще при жизни автора. Это многочисленные работы, содержащие военные и статистические описания губерний, статьи по истории Отечественной войны 1812 года («Материалы для Отечественной войны 1812 года». (СПб. 1867), «Бородинское сражение» (СПб. 1861), «Пятидесятилетие Бородинской битвы, или Кому и

241

в какой степени принадлежит честь Бородинского дня» (М. 1867), «Краткое обозрение существующих в России расколов, ересей и сект, как в религиозном, так и в политическом их значении» (Лейпциг. 1853) и многие другие.

Среди них разнообразные отклики и разборы на вышедшие в свет мемуары, которые его волновали и задевали, и он подробно разбирал подобные сочинения, дополняя их своими мыслями и вступая в полемику с авторами, часто ведя ее в довольно категорическом тоне. («Замечания на «Воспоминания» Ф. Ф. Вигеля.» (ЧОИДР. М., 1873. Кн. 2).

Поводом к написанию публикуемой записки явился выход в свет в июле 1857 г. в Санкт-Петербурге книги М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I». Это было уже третье издание книги, и первое, предназначенное для широкой публики. По заявлению автора, книга должна была «восстановить факты в их чистоте и вместе восполнить, для будущего историка России, такой пробел, которого не простило бы нам потомство». (Корф М. А. «Восшествие на престол императора Николая I» // 14 декабря 1825 года и его истолкователи. М. 1994. С. 210—211).

Книга была написана в 1848 г. по инициативе наследника престола, великого князя Александра Николаевича и стала изложением официальной точки зрения на события 14 декабря. Первые издания предназначались для личного пользования царской семьи и «для служебного пользования».

Выход третьего издания книги совпал с амнистией декабристов в 1856 г. и возбудил такой невероятный читательский интерес, что в том же году было выпущено еще два издания для публики, которые также разошлись с ошеломляющей быстротой.

Небывалый успех сочинения Корфа объяснялся всеобщим интересом к теме, к декабристам, о которых вдруг после 30-летнего молчания широко и гласно заговорили. Надо отдать должное Корфу, который, издавая эту книгу, считал, что не надо бросать тень на людей, которые уже отбыли свой срок наказания за дела их молодости, и с этих позиций в своем сочинении упоминал только умерших.

В литературе известен целый ряд разновременных откликов на книгу Корфа, в том числе Николая I, А. И. Герцена и Н. П. Огарева, декабристов В. И. Штейнгеля, С. П. Трубецкого, А. Н. Сутгофа, К. П. Торсона и др.* При этом декабристы были единодушны в отрицательной оценке труда Корфа, как необъективного, раболепного, в котором искажены истинные цели движения.

Липранди находился в числе откликнувшихся на работу Корфа. В отличие от декабристов Липранди иначе оценил книгу Корфа, считая ее слишком откровенной, а поэтому счел издание книги в таком виде преждевременным для широкой публики. Этот отклик Липранди на книгу не был до сих пор известен в исторической литературе и, таким образом, представляет еще один взгляд на события 14 декабря.

Записка была подарена автором в Чертковскую библиотеку, что можно заключить из его собственноручной записи на титульном листе: «Сочинение И. П. Липранди. 1857 г. Подарено им в Чертковскую библиотеку. СПб. 22 мая 1866 г.»

В настоящее время рукопись находится в ОПИ ГИМ (Ф. 212. Ед. хр. 4).

Орфография и пунктуация сочинения в публикации приближены к современным, все основные стилистические особенности автора сохранены.

242

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КНИГЕ
«ВОСШЕСТВИЕ НА ПРЕСТОЛ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ I»

Завлекательное объявление в «Северной Пчеле», перепечатанное потом всеми газетами о выходе в свет книги: «Восшествие на престол Императора Николая I, составленной по Высочайшему повелению Статс-Секретарем Бароном Корфом1. СПб. 1857 г.» — пробежало с быстротой молнии по всей Империи во всех классах народонаселения; ибо какой русский не желал ближе познакомиться и уяснить себе события, беспримерного в истории, по своим частностям.

В то самое время, когда зарево московского пожара, освещая путь русским знаменам, предводимым Императором Александром I, ввело их на Монмартрские высоты2; в то самое время, когда этот Агамемнон3 своего времени снимал постыдные оковы с Европы и возвращал прародительские престолы отчужденным от них королям, в продолжение двадцати лет; — в то самое время, говорю я, у нескольких извергов, не имеющих ни значения, ни заслуг, ни имени, родилась мысль — убить царя и создать новое устройство семидесятимиллионному государству!

В продолжение десятилетней пропаганды эти люди не успели распространить ее до той степени, чтобы могли угрожать общему спокойствию государства.

Они испытывали все средства: в начале, под видом благотворительного общества4, они успели, было вовлечь в оное людей с известными способностями и именем; но когда границы таких обществ начинали переходить в пределы измены, почти все, вступившие в эти общества, прекратили свои сношения и уклонились от дальнейшего в оных участия.

Коноводы, видя неудачу привлечь к своему преступному делу лиц, более или менее положительных и имеющих отдельное свое положение в свете, обратились вербовать для веса и численности своей шайки людей с именем, но ничтожных по способностям и характеру, а засим молодежи, начавшей напитываться вольнодумством, и так набрали, или, лучше сказать, более или менее посвятили в свои сокровенные помыслы, а преимущественно дали только услышать вскользь о чем-то тайном — около двухсот человек, разбросанных и изолированных на пространстве от Черного моря до Балтийского. Но и тут весь этот сброд был разделен на несколько отдельных обществ, которых южная ассоциация, как почитавшая сама себя главою, тщетно искала соединить в единомыслии5.

Все эти общества хотя и стремились к одной цели — преобразованию государственного управления, или правильнее: водворению беспорядка, анархии; однако же шли разными путями и цель достижения была не единообразна. Слияние их было невозможно. Бессмысленное предначертание коноводов доказывается тем уже, что для подобных предприятий необходима физическая сила, одна могущая бороться с правительством, а об этом никто и не думал, никто не дерзал перелить своих замыслов в другие сословия и, даже замешанные в этом наиглупейшем заговоре некоторые полковые командиры, позволяли брать себя среди своих полков, как мокрых кур. Только немногие из заговорщиков искали достигнуть цели путем, хотя медленным, но верным. Так, на одном из больших съездов злоумышленников, только пять человек6 были против мер скорых и жестоких, и не иначе соглашались приступить к обществу, как с тем, чтобы общество ограничивалось

243

медленным действием на мнения*. Они требовали еще: «чтобы для общества был принят устав, напечатанный в Freywillige Blater, коим управлялся Tugend-Bund»7.

Не ограничиваясь этим предложением, на следующий съезд они представили и своеобразный своим злоумышленным предположениям Устав**. Но, по-видимому, этот, сколько-нибудь основательный проект мятежников и лучший способ к потрясению государства не соответствовал направлению главной массы заговорщиков, искавших только крови Царя, уподобляясь партиям дворцовых камарилл8, никогда не способствовавших верным государственным переворотам, был отвергнут***.

Внезапная кончина Императора Александра I поразила заговорщиков, как не имевших никакой положительной системы в своих действиях; ибо они, как видели выше, не приняли мер медленного действия на мнения, а ограничивались до этой эпохи одними только спорами, ораторством, сочинениями уложений, конституций и тому подобных вздоров, которыми никогда и никем не начинались государственные перевороты. Эта литература появляется только тогда, когда произведенное под рукою, на том или другом основании, волнение принимает уже серьезный размер.

Присяга Цесаревичу9 была принята всеми безмолвно и без всякого нарушения порядка; но вслед за оной, никем неожидаемая присяга Императору Николаю I, вынудила петербургских коноводов воспользоваться сим случаем, конечно, уже не столько с целью какого-либо преобразования, о котором любили толковать на мягких диванах и за хорошим вином; но, более оттого, что многое из прежних их действий начало достигать до правительства, а потому им ничего не оставалось делать другого, как гнусным обманом искать завлечь солдат и действовать, как укажут обстоятельства, а главное — отдалить момент заслуженной кары.

Но из этих преступников, еще вечером 13-го декабря с жаром давших друг другу слово явиться на сборное место, а когда настал к тому час, то немногие решились это сделать. Но взамен сего, собравшиеся на площадь готовы были на

244

все злодеяния против Царственного Дома, ибо причины бешенства их усилились еще более; с одной стороны потому, что они увидели на сборном месте и отсутствие многих сообщников и даже самого избранного предводителя10, и малочисленность увлеченных одним лишь обманом, а не на основании недовольства на правительство, а с другой стороны, ожидающая их участь, подвигала на крайнюю решимость.

Среди-то всех этих беспорядков, от которых многие из возвышенных лиц потеряли свои головы, мы привыкли почитать Государя Николая I единственным героем этого дня, спасшего столицу от дальнейших беспорядков, последствия которых могли долго отзываться у мирных граждан.

Мы видим утонченность его отношений к Цесаревичу; твердость его характера, поборающего чувства сына, мужа и отца, утешающим, успокаивающим тех, которые ему, как человеку, должны были быть дороже всего; но вместе с тем священная обязанность быть отцом народа превозмогает над Ним, и в одно и то же время мы видим Его перед мятежниками и в кругу их, при встрече с ними со спокойным самоотвержением, великодушно прощающим раскаяние; Он является величественным перед войсками, устоявшими на пути чести и долга; кротким с народом, с достоинством перед иностранными послами, с видимым отвращением прибегнуть к решительной мере, долженствующей пролить кровь Его подданных, и в сию же минуту утешающим нашего баярда11, пораженного на смерть рукою негодяя. Словом, очевидцы, писатели отечественные и все иностранные, единогласно представляют Императора Николая I в этот тяжкий для него день, как бы существом неземным.

Вот причины, побудившие каждого русского поспешить приобрести эту книгу, которая, как сказано в объявлениях, составлена из самых достоверных материалов. И хотя барон Корф не был еще известен в русской исторической литературе, но служебное значение его и представленные ему материалы, ручались за достоинство книги, коей содержание, повторяю, столь близко русскому сердцу.

Каково же было разочарование для понимающих дело, когда они увидели, что книга эта вместо того, чтобы возвысить дух каждого прочитавшего ее, влила какую-то грусть, какое-то безотчетное чувство досады, неудовлетворенного ожидания, как бы внутреннего оскорбления, и вынуждает каждого на вопрос: какая была цель издать книгу, в которой нет никакой отчетливости ни в мысли, ни в изложении, ни в слоге?

Зачем много сказано лишнего, а еще более недосказано нужного; хотя по всему видно, что автор ничем не был стесняем цензурою?

А притом, зачем русская речь беспрерывно перебивается французскою, перевод которой помещен в конце книги? Приличнее было бы сделать наоборот, или, как принято во всех исторических повествованиях (если это уже неотменно нужно) помещать в выноску; но зачем и это? Книга написана по-русски; она предназначена для русских; описывает эпизод чисто русский, следовательно, ни в каком случае французские фразы иметь места не могут; не понимающих оных — перебивается чтение. В переводах на немецкий, английский и польский языки — пусть будет так, а в русском тексте не хорошо, и очень не хорошо еще тем, зачем русскому человеку, особенно при настоящем направлении умов, показывать, что русские Цари и Семейства их разговаривают между собой не на природном своем русском языке, а на иноземном, что делают и со своими окружающими.

245

Автору, по положению своему, кажется, должно быть очень хорошо известно, что не только в некоторых иностранных книгах, проникнувших в наши даже провинциальные общества, и что русские рукописи ходят украдкою по рукам в разных сословиях, но что у нас проскакивали и печатные в периодических журналах статьи, показывающие, что Царственный Дом наш, со смерти Елизаветы Петровны, уже не крови Романовых, а чисто немецкий. Зачем? Зачем? Но посмотрим самую книгу.

I. Излагаемое в ней событие требует особенной ясности и убедительной логики. Зачем давать повод иностранцам обрушить на нее справедливую критику; указать на непростительные недостатки, а главное, вместе с нами разочаровывать и глубокое уважение ко всему, что было совершено Монархом в исторический его День? Грустно, повторяю, видеть, что иностранцы, вообще скупые на признание в наших Государях истинно великого и, когда им случается это делать, мы же сами, русские, говорим им, что они не правы. И теперь барон Корф опровергает сказания иностранцев, в особенности, Шницлера12, выставив характер Николая I совсем не в том блеске, в каком он проявляется в сочинениях иностранцев и мнении народном.

Издатель исчисляет материалы, послужившие к составлению этой книги. Материалы, взятые вообще, действительно драгоценны и они, несомненно, могли бы послужить основою к достойному изложению этого замечательного во многих отношениях эпизода. Заметим, однако, что самое количество и достоинство материалов в этом случае может уподобляться приготовленной провизии на кухне. Хороший повар изготовит на кухне обед, между тем как из этой же самой провизии худой, или даже посредственный повар, не только что сделает обед безвкусным, но расстроит желудок, произведет изжогу и т. п. Исторические материалы одинаково, как и провизия, должны быть тщательно разобраны. Хороший повар обратит внимание даже на лицо, от которого они доставлены, и можно ли полагаться на их достоинство и на слово поставившего их; наконец, они очищаются — одни водою и потом, другие критикою и потом, кстати, и вовремя соединяются для гармонии и вкуса. Из них некоторые имеют достоинство по своей свежести, по своей простоте не требуют никаких приправ. Другие, без надлежащей приправы жестки, безвкусны, неудобоваримы; встречаются еще и такие, которые оставляются у себя дома для домашнего обихода, потому что никакая приправа не сделает их сносными для вкуса знатоков.

Следовательно, количество и достоинство материалов отнюдь не может вызывать похвалу книге, напротив, часто бывает, что излишнее количество материалов сбивает и ведет к недоумению; надо, как говорится, быть изощренным компилятором в исторических трудах, чтобы ловко выпутываться из лабиринта материалов, в особенности, когда при этом бывает еще необходимость соблюдать личные отношения к живым... Довольно. Приступаю к делу и прослежу по порядку книгу.

II. Автор выводит два главных обстоятельства: первое, что члены нашего Царственного Дома, в противоположность другим европейским принцам, не только не ищут получить корону, но даже отказываются от нее и тогда, когда она им следует по закону; и второе, что Император Николай I не знал, что корона следует

246

не старшему его брату — Цесаревичу Константину Павловичу, актом от оной отказавшемуся, а Ему.

Посмотрим, как автор излагает эти два, можно сказать, главнейшие события.

Чтобы подкрепить предначертания свои в первом обстоятельстве, автор приводит письмо Императора Александра I, писанное еще при Императрице Екатерине II к Виктору Павловичу Кочубею13. Но письмо это, в строгом смысле, не имеет никакого прямого отношения к тексту книги, и было бы драгоценным документом в другом месте. Но так как автор заблагорассудил дать оному здесь место, то посмотрим, как он гармонирует свой рассказ.

В письме этом, писанном, как и сам автор говорит (стр. 2), «юношей, почти ребенком 18-летним Великим Князем от 10 мая 1796 года», находим, между прочим, следующие слова:

«Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя лакеями; а между тем они занимают здесь высшие места». (Здесь именуются.) Далее: «Одним словом, мой любезный друг, я сознаю, что не рожден для того Высшего Сана, который ношу теперь, и еще менее, для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим образом». Далее: «Я обсудил этот предмет со всех сторон. Надобно Вам сказать, что первая мысль о нем родилась у меня еще прежде, чем я с вами познакомился, и что я не замедлил прийти к настоящему моему решению».

Продолжая описывать беспорядок управления государством своей бабки, говорится:

«Я постоянно держался правила, что лучше не браться за дело, чем исполнить его дурно. Следуя этому правилу, я и принял то решение, о котором сказал я выше. Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого трудного поприща (я не могу еще положительно назначить срок сего отречения), поселиться с женой на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая мое счастье в обществе друзей и в изучении природы... Вы вольны смеяться надо мною и говорить, что это намерение несбыточное; но подождите исполнения и уже тогда произносите приговор. Знаю, что Вы осудите меня, но не могу поступить иначе...» и т. д.

Ясно, что письмо это написано было в минуту неудовольствия, еще под влиянием впечатлений от наставника Лагарпа14, потому содержание этого письма от начала до конца не оправдалось событиями. Но, несмотря на это, автор говорит: «В России и остальной Европе давно утвердилась мысль, что Император Александр до последних дней своих имел тайное намерение отречься от Престола и перейти к жизни частной».

Не знаю, как другие, но я не понимаю, что хочет этим сказать автор — «до последних дней своих»?! Но эти последние дни настали почти после 25-летнего царствования, вступать на которое он, как видели выше, отрекался под клятвою, и решимость Его, казалось, была непреклонна. Пропускаю эпизод вступления Императора Александра I на престол, что не оставят, конечно, заметить заграничные статьи, но сам же автор говорит (стр. 1 и 2), что в «первые годы царственного

247

пути», писал он своему воспитателю Лагарпу: «Когда Провидение благословит меня, возвести Россию на степень желаемого мною благоденствия, первым моим делом будет сложить с себя бремя Правления и удалиться в какой-нибудь уголок Европы, где я стану безмятежно наслаждаться добром, утвержденным в Отечестве».

Иван Петрович Липранди

Иван Петрович Липранди

Здесь уже видна твердая воля царствовать, чтобы устроить благоденствие отечества, а потом удалиться. Фраза эта могла быть сказана, с целью польстить правилам старика Лагарпа, ибо время к такому действию было далеко неопределенным. После же 17-летнего царствования, а именно в 1818 году, когда слава России была в своем апогее, Государь, разговаривая с Прусским епископом15, сказал ему: «Во мне созрела твердая решимость посвятить себя и свое царствование Его Божьему Имени и Славе». Как же все это согласовывать вместе? Неужели нельзя было сказать это, (если только нужно-то было), поглаже, а теперь это ужасно бросается в глаза.

Но этого еще мало; автор все еще усиливается выводить свои заключения о желании Императора отречься от Престола и говорит (стр. 7): «...Александр, как бы исполнилось уже Его призвание, не чувствовал себя счастливым на Престоле. В нем таилась прежняя мысль и вскоре она выразилась еще положительнее». Но здесь очевидно, что автор хочет мистифицировать читателей, ибо в том,

248

что он рассказывает, не более положительного об этом предмете, как и в предыдущем. Это относится к 1819 году, и вот, что мы читаем: «После лагерного учения при Красном Селе в бригаде Великого Князя Николая Павловича, Государь обедал у Его Высочества втроем с Великою Княгинею Александрой Федоровной. За столом, между прочим, Император сказал (стр. 7, 8), что, с радостию видит семейное и родительское счастье молодой четы (у них был тогда уже сын Александр и Великая Княгиня была беременна дочерью Мариею); что сам никогда его не испытывал; вина в этом — связь, которую имел с малолетства, что, впрочем, и воспитание, данное ему и брату его, Константину, не было направлено к тому, чтобы научить ценить подобное счастье, и что у обоих нет даже детей, которых можно бы им признать»*.16

«Монархам, — продолжил он далее, — для тяжелых и постоянных трудов, сопряженных с исполнением лежащих на них обязанностей, необходимы сверх других качеств в нашем веке еще более, чем когда-либо, здоровье и физическая крепость, а он чувствует постепенное их расслабление, и предвидит эти обязанности так, как он всегда их понимал; почему считает за долг и непреложно решился отказаться от Престола, лишь только заметит, по упадку своих сил, что настало к тому время... Я не раз говорил об этом с братом Константином, — заключил Государь; — но он будучи одних со мною лет, в тех же семейных обстоятельствах и с врожденным сверх того отвращением от Престола, решительно не хочет мне последовать; тем более, что мы оба видим на вас явный знак Благодати Божией, даровавшей вам сына. Итак, вы должны наперед знать, что призываетесь в будущем к Императорскому Сану».

Увидев, что это сильно поразило молодых супругов, Государь продолжал (стр. 9): «Минута переворота, так вас устрашившего, еще не наступила; до нее, быть может, пройдет еще лет десять и т. д.» И действительно, Александр после сего разговора процарствовал еще шесть лет и скончался Императором.

Из всего вышеописанного беспристрастный человек увидит, что здесь, как и прежде, нет речи о положительном отречении от Престола. Государь приготовляет Великого Князя только к мысли, что, в случае расстроенного здоровья Государя, может быть, через десять лет, подобное может последовать; значит и тут ясно видно, что Государь только говорил об оном, ибо, в продолжение 25-летнего царствования, он, кроме письма к В. П. Кочубею, никогда положительно о сем не говорил, а если и случалось это, то всегда условно. Письмо же это, как заключено выше, не имеет никакого значения в государственном смысле, а драгоценно только как документ ангельских свойств этого великого Монарха.

Заметим здесь мимоходом еще одно, по мнению многих, в числе которых, по-моему, чрезвычайно неловкое место, которое не должно бы было, по множеству отношений, быть выносимо из семейного и дружеского, как автор сам говорит,

249

круга на достояние публики, в особенности же, когда оно решительно не имеет никакой связи, даже какого-либо отношения с заглавием книги и предметом, предположенными автором.

Мы видели выше, что когда Великий Князь не признавал в себе достаточно сил управлять государством: «Государь дружески отвечал (стр. 9), что сам при вступлении на Престол находился в подобном же положении; что сверх того дела были тогда крайне запущены по отсутствию всяких основных начал в управлении; ибо хотя в последние годы жизни Императрицы Екатерины порядку было и мало, но все несколько держалось еще прежним*. Со вступлением же на престол их родителя, вследствие принятого правила совершенно уничтожать все, дотоле существовавшее, без замены другим». (Это говорит сын об отце). «Что следовательно, положение было еще труднее, тогда как теперь, после преобразований, совершенных в Его Царствование, Великий Князь найдет все в законном течении и устройстве и ему придется только поддерживать». Такой разговор между братьями столь высокого сана не только что естественен, но даже он имеет благонамеренную цель указать на недостатки того или другого государственного лица для предстоящих соображений; но нужно ли было его передавать народу? Присовокупим еще, что из отзыва Императора Александра в 1819 году видно, что в государстве все идет в законном течение и устройстве и остается только поддерживать; следовательно, и здесь сказание автора не согласовано, ибо выше мы видели (стр. 2), что Государь пишет Лагарпу о намерении по устроению государства удалиться от Престола и жить частным человеком. Чего же более нужно было: в 1819 году внутреннее благосостояние было упрочнено, а о внешней славе России в эту эпоху автор говорит (стр. 6): «...Россия сияла славою своего Монарха; коленнопреклоненная Европа звала Его своим избавителем, своим земным Провидением». То, чего искал Александр, совершилось; отчего же он после всего этого не сложил с себя бремя короны и не привел в исполнение своих мирных предначертаний, которые так серьезно принимает автор? А вот почему: что великий и благодушный Государь этот хотел благотворить своим подданным ценою своих трудов и сил до последней минуты своей жизни. Автор принимает за основание своим выводам письмо к В. П. Кочубею, писанное осьмнадцатилетним Александром Павловичем, еще при жизни Императрицы Екатерины II, за пять лет до восшествия своего на Престол, когда между ним и Троном был еще его родитель Великий Князь Павел Петрович. Но письмо это, повторяю, писанное юношей под влиянием еще свежих впечатлений от бывшего наставника своего швейцарца Лагарпа, поэтизирует безмятежную жизнь идиллий Геснера17, наслаждения частною жизнью на берегах Рейна, изучение природы и т. п. 250 Одушевленного будто бы постоянно этою мыслию, — автор проводит Александра как бы Тартюфом через все двадцатилетнее его царствование, в продолжение которого мысль об отречении у него неоднократно проявляется иногда с условиями; но ни то, ни другое в течение четверти века не приводится в исполнение! Автору следовало бы пощадить русскую историю, в которой царствование Александра I занимает блестящие страницы, и не изображать Его с этой стороны героем мольеровской комедии! Весь эпизод этот требовал бы для своего изложения более логики и более самостоятельности на историческом поприще. Перехожу ко второму обстоятельству. III. Второе обстоятельство, что будто бы Великий Князь Николай Павлович, по кончине императора Александра, не зная о переходе престолонаследия не к Цесаревичу, а к нему, оставалось до сих пор для многих темным; в настоящем же сочинении все, что до сего относится, еще более спутывает читателя и именно потому, что много вмещено таких выражений, которые дают повод и пищу комментариям не в пользу предначертаний автора. Я прослежу все до сего относящееся. Автор говорит (стр. 51), что когда Николай Павлович присягнул Цесаревичу и доложил о том Императрице-матери, то Государыня с ужасом воскликнула: «Разве вы не знаете, что есть акт, который вас назначает наследником?» Автор присовокупляет: «Великий Князь впервые положительно о том слышал и отозвался, что акт ему неизвестен и что никто его не знает18; но все мы знаем то, что законным Государем нашим, после Императора Александра, есть брат мой Константин; следовательно, мы исполнили свой долг: advienne ce qui pourra*.» Отсюда должно обратиться назад и привести на память все, что в книге сказано об этом предмете от самого начала. Мы видели выше, что еще в 1819 г. (стр. 8—9) Государь, после маневров в Красном Селе, кушая с Николаем Павловичем и супругою сего последнего, положительно говорил, что Цесаревич отказывается от престола, который наследует Николай Павлович и, наконец, заключает: «Итак, вы должны наперед знать, что призываетесь в будущем к Императорскому сану». Что же может быть сказано более и положительнее? Неужели же Великий Князь не понял этого, по мнению автора? Но пойдем далее. Не прошло года, как 20 марта 1820 года (стр. 12) был расторгнут брак Цесаревича с Великою Княгинею Анной Федоровной19, и в тот же день последовал манифест, которым узаконялось, что лицо императорской фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не имевшим соответственного достоинства, т. е. не принадлежащим ни к какому Царственному дому, не может сообщать ему прав, принадлежащих членам Императорской фамилии, и что дети от такого союза происшедшие, не имеют права на наследование престола. «Как бы раскрывая (присовокупляет автор) пред народом тайную цель, в видах которой издан был манифест, Цесаревич 12 мая того же года сочетался браком с графиней Иоанною Грудзинскою, княгиней Лович»20. Итак, могло ли все это быть тайною для Николая Павловича? Автор продолжает: «и прежде мы уже видели это из слов Императора Александра — Цесаревич уклонялся от восприятия Царского венца; но если бы и было с его стороны колебание, то всенародный закон, которым Его супруга и будущее их поколение 251 вперед устранялось от состава и прав Императорской фамилии, конечно, мог и должен был утвердить его решимость; по крайней мере, он скоро открылся в ней одному из младших своих братьев, к которому питал особенно теплую дружбу». Далее автор говорит (стр. 13), что когда в 1821 году Великий Князь Михаил Павлович, на возвратном пути из Карлсбада, прибыл в Варшаву и ожидали туда же Великого Князя Николая Павловича с супругою из Эмса: «В приготовлениях к их приему Цесаревич сказал однажды своему брату: «Видишь ли, Michel, с тобою мы по-домашнему, а когда жду брата Николая, мне все кажется, будто готовлюсь встречать самого Государя». Эти слова, брошенные мимоходом, были только введением к открытию важнейшему. Однажды оба брата прогуливались вместе в коляске: «Ты знаешь мою доверенность к тебе, — сказал вдруг Цесаревич, — теперь хочу еще более доказать ее, вверив тебе великую тайну, которая лежит у меня на душе. Не дай Бог нам дожить до величайшего несчастья, которое только может постигнуть Россию: потеря Государя; но знай, что если этому удару суждено совершиться еще при моей жизни, то я дал себе святое обещание отказаться навсегда и невозвратно от Престола. У меня два главных к тому побуждения. Я, во-первых, так люблю, уважаю и чту брата Александра, что не могу без горести, даже без ужаса вообразить себе возможность занять его место; во-вторых, жена моя не принадлежит ни к какому владетельному дому, и, что еще более, она полька; следственно, нация не может иметь ко мне нужной доверенности, и отношения наши будут всегда двусмысленны. Итак, я твердо решился уступить мои права брату Николаю, и ничто, никогда не поколеблет этой здраво обдуманной решимости. Покамест она должна оставаться между нами. Но если бы когда-нибудь брат Николай сам заговорил с тобою об этом, заверь его моим словом, что я буду ему верный и ревностный слуга до гроба везде, где он захочет меня употребить, а когда б и его при мне не стало, то с таким же усердием буду служить его сыну, может быть еще и с большим, потому что он носит имя моего благодетеля». Итак, можно ли предполагать по обороту, даваемому в книге всем этим обстоятельствам, чтобы Михаил Павлович, взросший вместе с Николаем Павловичем и неразлучно с ним находившийся в взаимно питаемой дружбе и искренности, в продолжение почти пяти лет сохранял молчание? Засим тотчас следует (стр. 14) описание прибытия в Варшаву Великого Князя Николая Павловича и почести, не соответственные его сану, которые ему оказывал Цесаревич. Далее (стр. 15—16) рассказывается, что по обыкновению Михаил Павлович в 10 часов призывался к ужину к Императрице-матери, как живший в Зимнем Дворце; Николай же Павлович жил уже в Аничковом дворце. В один из январских вечеров 1822 г. Михаил Павлович по обыкновению ожидал в своих комнатах времени к призыву, «но пробило десять часов, потом одиннадцать, а за ним не приходили; наконец, позвали его уже в двенадцать. У Императрицы он нашел только Цесаревича и Великую Княгиню Марию Павловну и, входя, увидел, как Великая Княгиня обнимала брата, со словами: «Vous êtes un honnête homme, mon frère.»* После ужина Цесаревич обыкновенно увозил к себе в Мраморный Дворец Михаила Павловича, где проводил с ним в беседе до глубокой ночи. В этот раз, 252 лишь только они сели в сани (стр. 16—17): «Помнишь ли слова мои в Варшаве? — был первый вопрос Цесаревича. — Сегодня вечером все устроилось. Я окончательно подтвердил Государю и матушке мои намерения и неизменную решимость. Они поняли и оценили мой образ мыслей; Государь обещал составить обо всем особый акт и положить его к прочим, хранящимся на престоле в Московском Успенском соборе; но акт этот будет содержим в глубокой тайне и огласится только тогда, когда настанет для этого нужная пора». Вслед за сим начали составляться необходимые бумаги для сего акта. Из всего вышеописанного нет возможности, чтобы Николай Павлович оставался в неведении всего, что происходило; в особенности же, когда младший брат его, с которым он находился в теснейших связях дружбы, не уделил бы хотя частицу этой тайны? Никто из тех, для которых написана книга, не поверит тому, в чем сочинитель хочет уверить; надо бы сделать это гораздо искуснее. Но этих указаний еще мало; вот как автор очень наивно продолжает: когда написаны были письма, Цесаревича к Императору, а от него к Цесаревичу и проч. «Этим тогда все и кончилось. Николай Павлович и супруга его ничего не знали о происшедшем. Только с тех пор Императрица Мария Федоровна в разговорах с ними делала иногда намеки в смысле, сказанного прежде Государем, и упоминала вскользь о каком-то акте отречения, составленном в их пользу, спрашивая: не показывал ли им чего Государь?» Не кажется ли, что автор подшучивает над читателями? Да и представляет ли он Великого Князя Николая Павловича чуть ли не идиотом! В 1819 г. (как сам же автор пишет) Государь говорит Великому князю и его супруге буквально, что Цесаревич отказывается от Престола, что они должны приготовляться к принятию Короны. В 1820 году последовал манифест о разводе Цесаревича, в котором именно сказано, что дети его от брака жены, не принадлежащей царственным домам — не имеют права на Престол. В том же 1820 году Цесаревич в Варшаве оказывает ему почести, свыше принадлежащих его сану. Теперь здесь в 1822 году Императрица-мать, как мы видим, делает намеки в смысле того, что говорил им Государь, и упоминает (положим в ограду автора и вскользь) об акте отречения, составленном в их пользу и спрашивает, не показывал ли им его Государь? — Эта шутка автора уже черезчур груба: неужели это все не могло ни в каком случае подстрекнуть любопытства Великого Князя Николая Павловича, в деле не маловажном? Неужели он не поделился о всем слышанном с братом своим Михаилом Павловичем; и неужели этот, положим, хранящий молчание до сего времени о всем том, что слышал от Цесаревича здесь, когда Императрица, их общая мать, так ясно высказалась, не сообщил бы и сам то, что он знает об общем семейном их деле? Неужели, неужели? Но пойдем далее. Этот период автор заключает еще забавнее (стр. 20): «Все прочие члены Царственной семьи хранили глубокое молчание и, кроме Великой Княгини Марии Павловны, из них, по-видимому, никто также не знал ничего положительного». Какой же в этих четырех строках смысл: «Все прочие члены Царственной семьи хранили глубокое молчание»? Значит, они знали, хотя и сам автор сомневается в том, что говорит, присовокупив, что «по-видимому, никто не знал ничего положительного», исключая одной Марии Павловны, которая знала положительно. 253 Император Николай I Но ни сам ли автор до сих пор везде говорит, что Цесаревич обо всем рассказал Михаилу Павловичу, значит, этот знал все из самого источника, а потому и положительно. Здесь замечу еще и то, что никто также не поверит, чтобы Мария Павловна не поделилась конфиденциально, хотя из всего целого, что она знала, с братом своим Николаем Павловичем; в особенности же, когда Императрица-мать уже говорила с ним об этом, положим вскользь, не пояснила бы этот рассказ более положительно, тем более, как видно, она одна из всей семьи была во всех подробностях этой тайны.* 254 Вслед за сим идет речь о манифесте, последовавшем в 1823 году, при котором приложены семейные письма21. Подлинник был положен в Московский Успенский Собор, копии: в Государственный совет, Синод и Сенат. Это знали, по словам автора, только граф Аракчеев, князь А. Н. Голицын и Филарет22, нынешний митрополит Московский, писавший самый манифест. Все четыре пакета за императорской печатью были надписаны собственноручно Императором: «Хранить в Успенском Соборе (на копиях надпись: по принадлежности) с государственными актами, до востребования моего; а в случае моей кончины, открыть московскому епархиальному архиерею и Московскому Генерал-губернатору в Успенском Соборе прежде всякого другого действия». Сказав об этой царской тайне, которая, однако же, известна была не одному лицу, автор присовокупляет (стр. 28 о Николае Павловиче): «не знал ничего о манифесте и о том, чья судьба им решилась. Тайна была сохранена во всей целости». После чего читаем: (стр. 31): «Почти через два года после подписания манифеста весною 1825 года приехал в Санкт-Петербург принц Оранский23, связанный особенною дружбою с Великим Князем Николаем Павловичем. Государь (Александр I) повторил и ему свое желание сойти с престола. Принц ужаснулся. В порыве пламенного сердца он старался доказать сперва на словах, потом даже письменно, как пагубно было бы для России осуществление такого намерения». Александр выслушал милостиво и остался непреклонен. И здесь нельзя предполагать, чтобы принц Оранский, по словам самого автора, связанный особенною дружбою с Николаем Павловичем ничего не сообщил ему! Оставляю автора покуда утешаться этою мыслию, а выскажу свое мнение относительно этого второго обстоятельства. Мы видели по рассказу в книге, что, пожалуй, но и то с трудом, только и единственно в утешение автора можно допустить, что Великий Князь Николай Павлович не знал о положенном по этому делу манифесте с надлежащими актами в Москве и трех копий с оного в Петербурге; но чем более вникаешь в самый рассказ автора об этом обстоятельстве, тем более убеждаешься, что и распоряжение это не могло быть неизвестным Великому Князю, и если он поспешил присягнуть Цесаревичу, не предварив о сем Августейшую родительницу свою и лиц, бывших приближенными в бозе почившему Императору, как например, Князя А. Н. Голицына и графа А. А. Аракчеева, то независимо питаемой им дружбы к старшему своему брату Цесаревичу и величия души его, как качеств, особенно отличающих всех членов нашего Царственного Дома, Великий Князь Николай Павлович несомненно отклонил этим образом действия несравненно важнейших событий на всем пространстве государства, чем это было 14 декабря в одном только уголке столицы. Таким действием, весьма прозорливым и прекрасно соображенным, Николай Павлович явил перед народом и войском уважение к первородному своему брату, который на основании закона 1797 года о порядке престолонаследия24, должен был по праву вступить на Престол. Нарушение этого закона в глазах народа, не извещенного в свое время манифестом о добровольном отречении Цесаревича от своих прав и о назначении Николая Павловича преемником Престола, было бы принято народом, еще находящимся под влиянием патриархальных правил, похищением трона, или, по крайней мере, очень сомнительным не только что в целом государстве, но и в самой столице. Присяга же Цесаревичу удовлетворила, по понятиям народа, о принадлежности престола старшему в роде. 255 Этот последний мог отказаться и так же законно передать старшему по себе свои права, что и совершилось; а потому-то вся Россия и вся армия, даже там, где злонамеренные люди имели свои гнезда, не был нарушен порядок, исключая ничтожной попытки подполковника Муравьева-Апостола, успевшего из своего батальона увлечь несколько сот человек, обманув их, что трон похищен Николаем Павловичем, который приказывает присягнуть себе, когда уже они присягнули Цесаревичу. Но обаяние это продолжалось недолго и народ не принимал никакого участия. На этом же основании успели обмануть и в Санкт-Петербурге несколько сот человек гвардейских солдат, которых подвигнули к ослушанию, соделанному нижними чинами в полном убеждении, что стоят за правое дело. Что же бы могло быть, если бы с внезапною кончиною Александра в Таганроге, вдруг получено было бы приказание из Санкт-Петербурга, где сосредотачиваются власти, а не из Варшавы, где находился, в мнении всех классов народа, законный Государь, присягнуть не ему, а Николаю Павловичу? При этом следует еще принять в соображение и то, что независимо прав Цесаревича на Престол, он был известен всей армии своим молодечеством в духе народа. Он служил с Суворовым в Италии и обратил на себя внимание этого великого полководца, командовал большими частями в войне 1805 и 1807 годов. В Отечественную войну 1812 года и в последующие 1813 и 1814 годов начальствовал корпусом и во всех битвах был в рядах оного, известен был добротою сердца и его знал пространный край, вверенный его управлению: Польша, Литва, Белоруссия, Волынь, Подолия и др., тогда как Николай Павлович, которому бы повелось присягнуть на подданство, был почти неизвестен ни армии, ни народу и находился в столице, где сосредотачиваются все власти. Я помню этот момент в провинции, и признаюсь откровенно, что без своевременно предварительного объяснения причин такого отступления от законных правил, многие бы и из нас поколебались. Заговорщикам это предоставило бы самый благоприятный случай к возмущению своих частей и конечно Пестель, Абрамов, Муравьев и другие полковые командиры и частные начальники не так легко были бы взяты из среды своих полков, как это совершилось при соблюдении всех форм, принятых в этом случае. Можно ли же опровергать, что прозорливость Николая не усмотрела всего этого, и что независимо сего не дошло уже до него вестей, хотя бы еще, положим, темных, о кознях злонамеренных, изыскивающих только случая, чтобы поднять преступное свое знамя бунта и подвергнуть государство ужасам борьбы за престолонаследие? А потому, в моем полном убеждении, Россия должна быть обязана Николаю Павловичу за устранение от нее горестных последствий, ибо, показав, что он знает распоряжение, сделанное в его пользу за три года перед тем и своевременно не обнародованное манифестом, и потребовал бы затем прямо себе присягу, то результат сего не был бы так незначителен, как 14 декабря на Исакиевской площади, где сосредоточились мятежники Северного общества. Эта истина подкрепляется даже рассказом самого автора, проникая через мрак, в который он с намерением или чистосердечно облекает это событие, так, например: когда Князь А. Н. Голицын, узнав скорбную весть о кончине Императора Александра, поспешил в Зимний Дворец, где осведомился, что присяга совершена Цесаревичу, «он стал (стр. 52) укорять (!) Николая 256 Павловича за принесенную им присягу и требовал повиновения (!) воле покойного Государя. Великий Князь со своей стороны изъяснял, что эта воля никогда не была оглашена и даже для него оставалась тайною; говорил, что присягою хотел утвердить уважение свое к первому и коренному закону о непоколебимости в порядке престолонаследия, уничтожить самую тень сомнения в чистоте своих намерений и охранить Россию от мгновенной неизвестности о законном ее Государе!» Не ясно ли видно из сих слов, что Николай Павлович действовал на основании мудро рассчитанных соображений для отклонения могущих возникнуть последствий от неточного выполнения столь важного первого и коренного закона, и что, присягая Цесаревичу, как законному Государю, коего отречение не было в свое время оглашено Манифестом почившего Государя, а потому хотел этим уничтожить всякую тень сомнения и «охранить Россию даже от мгновенной неизвестности о законном ее Государе». Чего же нужно более, в особенности этих последних слов, чтобы видеть мудро рассчитанные действия Великого Князя к ограничению неизвестности, всякой тени сомнения в России? Чего же, повторяю, нужно еще более? Но это еще не раз выскажется и яснее. Тотчас за приведенными выше словами Великий Князь прибавил (стр. 52): «что сделанное, уже невозвратно; но если бы и могло быть возвращено, то он поступил бы опять точно также». Эти выражения не совсем понятны и не должны бы быть оставленными автором без разъяснения. Из слов сих, пожалуй, можно вывести тот смысл, что если бы Цесаревич и возвратил сделанную ему присягу, то он, Великий Князь Николай Павлович, поступил бы опять точно так же! Значит, что, несмотря на это отречение, он опять бы присягнул Цесаревичу или кому другому. Так, что ли? Или автор хотел сказать только, что если бы Николай Павлович увиделся с князем А. Н. Голицыным еще до присяги, то все равно присягнул Цесаревичу. В подобной книге необъяснение смысла есть величайшая погрешность, а, пожалуй, еще и более, чем погрешность. За приведением последних слов Великого Князя, автор говорит (стр. 52—53): «Наконец, решительно отверг требование Голицына, как показавшееся ему неуместным; тем более, что старший брат, которому принадлежит престол по закону, находится в отсутствии». Не ясно ли, что затаенная мысль Великого Князя вся состояла в том, чтобы избавить Россию от недоумения и повода злонамеренным воспользоваться к произведению смут, могущих быть основанными на стремлении Великого Князя воспользоваться отсутствием Цесаревича и похитить Престол. Слова его: «тем более, что старший брат в отсутствии», неотложно это доказывает! Но вот еще выражение, по-моему, очень неловкое. По окончании разговора Николая Павловича с князем А. Н. Голицыным, читаем (стр. 53): «Обе стороны были в неудовольствии: одна, за настойчивое вмешательство, другая, за упорную неуступчивость. Расстались довольно холодно». Вообще, в этом периоде есть слова несоответствующие лицам; например, «Голицын требовал!» — У кого же? — У Государя! «Обе стороны». Государь и подданный! Слово «стороны» означает возможность состязания, стоять на одной доске, на очной ставке! «Настойчивое вмешательство подданного!» «Упорная 257 неуступчивость Государя!» Наконец: «Расстались холодно!» Понятно, что Государь может показывать холодность подданному вследствие каких—либо событий; но подданный к Государю!... Холодность — есть синоним презрения; печатно говорить так не годится не только что в государстве монархическом, главной силе России; но было бы нестерпимо в государстве представительном, где неотменно колокольчик президента напомнил бы оратору неприличие и все собрание призвало бы его a l’ ordre!* Оно было бы даже неловко и в государстве демократическом. Здесь я несколько прерву мною излагаемое, потому что вслед за приведенным местом является рассуждение автора; вот оно (стр. 63): «Отсюда начался тот величественный эпизод в нашей истории, которому подобного не представляют летописи ни одного народа»**. «История, повторим за одним великим писателем, есть не иное что, как летопись человеческого властолюбия. Приобретение власти, праведное или неправедное сохранение или распространение приобретенной власти, возвращение власти утраченной, — вот главное ее содержание, около которого сосредотачиваются все другие исторические события». Весь этот прекрасный монолог был создан для того, чтобы далее сказать, и, кажется, не совсем удачно, как точно увидим: «У нас она (история) отступила от вечных своих законов и представила пример борьбы неслыханной, борьбы не о возобладании властью, а об отречении от нее»! Выше я заметил, что автор вместо слова «не представляют», правильнее бы сделал, если бы заменил оное словом «не представляли»; тогда кое-как еще сошло бы с рук, потому что его можно было бы отнести к эпохе 1825 года; но теперь слова «не представляют» и «неслыханной», написанные в 1857 году, делаются уже неправильными. Оставляя историю в покое, пошевелив которую, можно бы найти, может быть, и не один пример, замечу только о событиях 1849 года, когда Австрийский император, еще живой, отрекается от престола, брат его, законный ему наследник, не принимает трона, который, по закону же престолонаследия, переходит к племяннику Императора25. Последние слова автора: «...пример борьбы не о возобладании властью, а об отречении», могут только относиться к одному Цесаревичу; не относится ли уже это к тем непонятным, нескольким для меня строчкам, которые оканчивают разговор Великого Князя с князем А. Н. Голицыным, приведенный мною несколько выше из 52-й страницы книги и дающий как бы темный, даже очень темный намек на желание и Николая Павловича отречься от Престола? Повторяю: предмет книги строго требует ясного изложения. Полагаю не излишним заметить здесь чрезвычайно любопытное выражение министра юстиции князя Д. И. Лобанова-Ростовского26, когда в Государственном Совете рассуждали о помянутых пакетах; он, не зная об их существовании, присягнул уже Николаю Павловичу и настаивал не вскрывать пакетов; между прочим, сказал (стр. 54): «Мертвые не имеют воли»! (Мысль, уничтожающая всякую святость духовных завещаний!) В том же смысле и адмирал Александр Семенович Шишков27, с отличавшим его искусственным жаром, утверждал, что Империя ни на одно мгновение не может 258 оставаться без Монарха, и что от Воли Константина Павловича будет зависеть, принять престол или нет, но что по порядку присягнуть ему должно». Не совпадает ли это с тем, что я говорил выше о цели Николая Павловича оградить Россию от могущих возникнуть беспорядков в разных местах ее необъятного пространства? Когда прочитан был в Государственном Совете хранимый там известный пакет с Манифестом, члены Совета, как значится в журнале оного, пожелали предстать пред <очами> самого Великого Князя, «дабы (стр. 56) удостоиться из собственных его уст услышать непреложную по сему предмету Волю». Представ перед ним, продолжает журнал, «Его Высочество изволил всему Государственному Совету сам изустно подтвердить, что ни о каком другом предложении слышать не хочет, как о том только (стр. 57), чтобы учинить Верноподданическую присягу Его Императорскому Величеству Государю Императору Константину Павловичу, как то он сам уже учинил; что бумаги, ныне читанные в Государственном Совете Его Высочеству, давно известны и никогда не колебали его решимости; а потому, кто истинный сын Отечества, тот немедленно последует его примеру». После сего, по усиленной просьбе членов Совета, Его Императорское Высочество, прочитав раскрытые в собрании Совета бумаги, поспешил предложить членам идти в придворную церковь для учинения надлежащей присяги Цесаревичу! Здесь автор употребляет все усилия (стр. 58), чтоб доказать, что Великий Князь, сказав, что читанный акт в Государственном Совете ему давно известен, будто бы относился к тому, о котором он слышал от Императрицы-матери еще при жизни Императора Александра, «что есть какой-то акт отречения Цесаревича Константина, Великий Князь свои изъяснения перед Советом относил, как нельзя сомневаться, к одному этому акту». Все усилия, употребляемые автором поддержать свое предначертание к доказательству, что Николай Павлович не знал существования актов, чрезвычайно слабы, и многословие это доказывает несравненно более против него, чем сообразно с его желанием, ибо по одному уже тому, что если Великий Князь сказал, что он давно знает этот акт, относя это к акту отречения Цесаревича, о котором он слышал от Императрицы-матери еще при жизни Императора Александра; то когда после этого он, по просьбе членов Государственного Совета, прочитал бумаги, находившиеся в пакете, то он должен был прочитать и Манифест, против чего, однако, он не сделал никакого возражения, и не сказал, что о нем он ничего не знал. Автор относит изыскиваемые им противоречия в журнале Совета, составленном на скорую руку. Вслед за сим уже сам говорит от себя (стр. 58, 59): «Когда, по прочтении всех бумаг, Великий Князь повторил перед членами отказ от Престола и снова потребовал присяги своему брату, тогда граф Литта29 сказал ему: «Следуя воле покойного Императора, мы, не присягнувшие еще Константину Павловичу, признаем нашим Государем Вас; поэтому Вы один можете нами повелевать, и если решимость Ваша непреклонна, мы должны ей повиноваться; ведите же нас сами к присяге». Великий Князь исполнил это желание. Словом, все подтверждает твердую и обдуманную меру Николая Павловича к предупреждению смут, могших произойти, если бы он прямо потребовал себе присяги, обходя, таким образом, старшего брата в глазах народа, не предваренного, повторяю, своевременно о таковом событии. 259 Вот еще одно из доказательств: когда, после присяги Константину Павловичу, Государственный Совет представился Императрице-матери, Государыня сказала (стр. 59): «Ей известно, что отречение было учинено по добровольному желанию самого Цесаревича; но что она должна по всей справедливости согласиться на подвиг Великого Князя Николая Павловича». Императрица-мать признает, что отречение Цесаревича облечено в государственный акт, по которому должен царствовать не он, а Николай Павлович. «Но что она должна по справедливости согласиться на подвиг Николая Павловича». Что же из сего должно заключить, как не то, что Николай Павлович сообщил своей родственнице причины своего опасения к прямому принятию себе присяги, и она разделила его мнение, назвав по справедливости это подвигом. Это подтверждается еще сильнее, когда Михаил Павлович отправлялся 5-го декабря в Варшаву с известием, что в Санкт-Петербурге присяга уже совершена; Императрица-мать, прощаясь, сказала ему (стр. 80): «Когда увидишь Константина, скажи и растолкуй ему хорошенько, что здесь действовали так, потому что иначе произошло бы кровопролитие». Рано утром, 14 декабря 1825 года, Николай Павлович пишет к Великой Княгине Марии Павловне, и в письме этом, между прочим, читаем (стр. 119): «Я удалял от себя эту горькую чашу, пока мог, и молил о том Провидение». Из этих нескольких слов обнаруживается очень ясно, что Николай Павлович знал заблаговременно о своем назначении, ибо иначе ему бы не для чего было удалять от себя того, что не могло ему принадлежать. Приведу еще одно, ничем несокрушимое доказательство, самим автором приводимое (стр. 202), которое торжественно подтверждает мною сказанное: «В 1829 г. (Государь и Цесаревич) ехали вместе из Замосцья в Луцк. «Надеюсь, — сказал Государь, в минуту откровенной беседы, — что теперь, по крайней мере, ты отдаешь справедливость моим тогдашним поступкам и их побуждению, что в тех обстоятельствах, в которых я был поставлен, мне невозможно было поступить иначе». Чего же яснее? Император положительно сознает, что он знал, что присяга следовала ему и как бы ищет оправдать себя перед Цесаревичем&Теги: Российский архив, Том XIII, 05. Записка И. П. Липранди “Несколько слов о книге “Восшествие на престол Императора Николая I”, Документы личного происхождения

Библиотека Энциклопедия Проекты Исторические галереи
Алфавитный каталог Тематический каталог Энциклопедии и словари Новое в библиотеке Наши рекомендации Журнальный зал Атласы
Политическая история исламского мира Военная история России Русская философия Российский архив Лекционный зал Карты и атласы Русская фотография Историческая иллюстрация
О проекте Использование материалов сайта Помощь Контакты Сообщить об ошибке
Проект «РУНИВЕРС» реализуется
при поддержке компании Транснефть.