Все документы темы  


Яблоновский А. А. Гости английского короля / Публ. [и предисл.] М. Сидоровой

Яблоновский А. А. Гости английского короля / Публ. [и предисл.] М. Сидоровой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв. Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 2004. — [Т. XIII]. — С. 471—530.

471

История русского зарубежья, несмотря на большое количество исследований и публикаций, продолжает оставаться одной из самых актуальных тем в современной России. Каждый новый документ позволяет внести дополнительные штрихи в картину жизни тысяч людей, оказавшихся после 1917 г. вне Родины.

Публикуемые ниже заметки принадлежат перу Александра Александровича Яблоновского (!870—1934), известного прозаика и журналиста. Литературный дебют его состоялся в 1893 г. в ж. «Русское Богатство». Сотрудничал в журналах и газетах «Мир Божий», «Образование», «Сын Отечества», «Речь», «Киевская Мысль», «Наша Жизнь».

После революции, переехал из Москвы в Одессу, где работал как журналист. В 1920 г. с частями добровольческой армии эвакуировался в Египет. Ему удалось перебраться в Европу. Сначала в Берлин, здесь он пережил смерть жены, а затем в 1925 г. в Париж.

Яблоновский публиковался во многих эмигрантских изданиях: «Сегодня», «Руль», «Общее Дело» и др., но, главным образом, в «Возрождении», где он был ведущим сотрудником с 1925 по 1934 г.

Помимо газетной работы писатель переиздавал свои произведения, созданные еще в России: сборник рассказо в 2-х т. («Грани», Берлин, 1922), «Рассказы для детей» (Париж, 1921). Его повесть «Дети улицы» (Париж, 1928), написанная на чужбине, не вызвала интереса читателей.

Как отмечала критика, «лучшее время его таланта осталось в России», «отсутствие связи с Родиной лишало самых важных, самых питательных соков таланта» (Р. С. Памяти А. А. Яблоновского // П Н. 1934. 5 июля.), высоко ценя его при этом как публициста.

Яблоновский активно участвовал в общественной жизни эмиграции, работал в юбилейных комитетах, организовывал творческие вечера, был постоянным членом правления Союза писателей в Париже, а после своего сенсационного выступления на Первом съезде русских зарубежных писателей в Белграде (сент. 1928), его избрали Председателем Совета Союза русских писателей и журналистов.

Умер А. А. Яблоновский 3 июля 1934 г. в Париже и похоронен на кладбище Иссиле-Мулино.

472

ЕГИПЕТ <1920—1921>
ГОСТИ АНГЛИЙСКОГО КОРОЛЯ

Посвящается жене моей, М. И. Яблоновской

1

Это был настоящий ад...

Темные как колодцы, глубокие трюмы; огромные, величиной с кошку, пароходные крысы, невероятно наглые и смелые, и “сыпучие”, сплошные, вездесущие вши...

В этих вонючих ямах мы плыли 23 дня.

Три тысячи русских тел копошились здесь днем и ночью, как раки в ведре.

Мы не мылись, не меняли белья, умывались морской водой, которая не растворяет мыла, и спали не раздеваясь, на сыром полу, тело к телу.

Куда мы плыли?

Никто этого не знал.

Англичане, которые нас эвакуировали из Новороссийска, почему-то упорно скрывали, куда, в какую страну нас везут.

Сначала мы думали, что едем в Сербию, потом мы думали, что едем на Мальту, на Лемнос, на Кипр...

Но, по правде сказать, вопрос — “куда” — интересовал нас в первое время очень мало. Для всех было важно только одно — что мы вырвались из отечества и ушли “из-под ножа”.

Мы знали конечно, что смерть и здесь подкарауливает нас на каждом шагу. Но это была своя смерть.

Может быть, тиф, может быть, холера, может быть, воспаление легких. Но одно было вне всякого сомнения: нигде в чужой стране, нас не убьют. Это уж наверное. Не утопят, не расстреляют и не забьют насмерть ни кулаками, ни тяжелыми красноармейскими сапогами с подковою.

И в этом сознании было утешение, и даже большое утешение, потому что тиф лучше расстрела и холера предпочтительней, чем самосуд.

2

Моя мечта — пробраться в Сербию: туда поехали мои дети и там меня ждет кое-какая работа.

Но это именно — мечта. В Константинополе мы не могли высадиться, потому что все наши вещи так загрузили в трюме, что не было никакой возможности разыскать их.

Если хотите, ищите сами! — Любезно позволили нам англичане.

Но это легко сказать: в трюме навалено, по крайней мере, пятнадцать тысяч сундуков, корзин и тюков — извольте найти в такой каше!

3

Два дня мы с женой, можно сказать, до кровавого пота работали в трюме и — никаких результатов. Нашего сундука нет! А между тем, там не только все вещи, но и все документы и все деньги. — Как же быть?

473

4

Решили ехать дальше. Будь, что будет. Куда же нынче приткнуться русскому человеку без паспорта и без денег?

Едем до первой большой остановки. А там объясним англичанам, что это не по нашей, а по их вине вышло и нас, конечно, отправят в Сербию!

5

Мы так верили в англичан, что ни минуты не сомневались в полной реальности нашего предположения.

Скажем, — рассуждали мы, — что мы не имеем никакого права, просто не хотим пользоваться английским пайком, что в Сербии наши дети и что, наконец, если англичане так безобразно погрузили наши вещи, то с какой же стати мы должны расплачиваться за это собственными боками?

В самом худшем случае, однако, мы можем уехать и на свой счет: если продать часы жены и реализовать все “фамильные бриллианты”, то на билеты в третьем классе у нас, пожалуй, хватит.

На этом мы и успокоились.

Плыви, мой челн, по воле волн!.. А там видно будет... Неизвестность нашего маршрута даже забавляла: едем и сами не знаем куда.

6

В России еще везде лежит снег. Даже на юге еще не бегут ручьи, и, вероятно, стоит в льдах старый Днепр. А мы плывем по синим шелкам Эгейского моря и греемся на ласковом теплом солнышке.

Совсем тепло. Все сняли шубы и пальто и высыпали на палубы. Мимо нас пробегают закутанные в легком тумане, молчаливые, словно умершие, острова старой Эллады. Носятся над морем серые чайки, полощутся в изумрудной бухточке белые паруса, и стрелой мчатся вдогонку за пароходом веселые, милые дельфины.

Хорошо здесь, в этой стране богов! Так хорошо, что даже на правду непохоже. Тут где-то, из этого синего моря и из этой нежной морской пены, вышла на Божий свет Венера-Киприда. Где-то у красных, крутых утесов Кипра. Вышла и околдовала весь мир божественной красотой, и научила любить и богов, и людей...

7

А острова все бегут... Один за другим... Рыжие, красные, синие скалы... Море смеется и кричат чайки, усаживаясь на мокром утесе.

Да, это страна богов. Когда-то здесь гремел своими перунами Зевс и прятались в тени виноградников шаловливые стройные нимфы и козлоногие сатиры...

Но причем, однако, здесь мы, русские? И как это случилось, что три тысячи немытых и вшивых русских тел попали в эту страну Зевса и Венеры-Киприды?

Боже мой! Как это странно и как неправдоподобно!

Почему Кипр, Родос и Хиос, а не Саратов, не Москва, не Золотоноша?

474

8

Я все присматриваюсь к своим пароходным соседям и за “советской” внешностью, за всеми этими продранными сапогами и грязными рубахами стараюсь определить: что за люди?

Преобладает трудовой элемент: учителя, врачи, художники, писатели, журналисты, инженеры. Есть даже мужики. Но есть и представители высшего класса: генерал-адъютанты, сенаторы, помещики, князья, бароны, даже одна маркиза как-то затесалась в наш вшивый ковчег.

Аристократия держится несколько особняком, как будто отдельной группой, но просто и без малейшего чванства.

9

По привычке думать образами, я все вглядываюсь в нашу “аристократию” и нахожу много, очень много “литературных знакомых”.

Вот Константин Левин со своей Китти и с кучей детей... Как обносились они и какая во всем перемена! Китти, все еще хорошенькая и свежая, запросто моет на баке детские рубашонки, а Левин стоит в очереди за кипятком. Оброс бородой, бедняга, постарел, сапоги весьма сомнительные и в руках закоптелый чайник...

А вот Стива Облонский и его вечно беременная Долли. Бакенбарды у Стивы уже побелели, но он все такой же: заглядывает под шляпки барышень и уже какой-то романчик с гувернанткой затеял...

10

Оттого ли, что я недавно перечитывал Толстого, или потому, что толстовские типы выжигаются в нашей памяти раз и навсегда, но в этой обезличенной толпе дурно одетых людей я на каждом шагу вижу героев “Войны и Мира” и “Анны Карениной”... Так ясно, так реально вижу, что даже смешно становится.

Вот Алексей Александрович Каренин. Ну, конечно, это он. Держит в руках миску скверного бараньего супа и готовится обедать. Его уши еще больше оттопырились и подпирают поля старой, грязной шляпы. На лице покорность воле Божией и христианское смирение. Перед тем как приняться за вонючий, ужасный суп, он набожно крестится.

А этот невысокий, красивый, холодный и сдержанный человек с кавалерийской осанкой — разве это не Вронский? — Ну, разумеется, это он. На нем еще очень приличный костюм и почти новая шляпа. Даже белье у него чистое и свежее. Но сапог на правой ноге лопнул и сквозь дырку виднеется — правда чуть-чуть, но все-таки виднеется — коричневый чулок.

Анна тоже тут... Очень подурнела и вся голова острижена под машинку. Очевидно, сыпной тиф... С Вронским Анна говорит по-английски и когда говорит, то серые глаза ее святятся грустной, тихой любовью...

Как теперь, должно быть, странны и непонятны, и смешны им все прежние невзгоды и вся их комнатная драма...

475

Развод, ревность, и эти закрытые двери Петербургского “света”... Какая все чушь, какие мелочи, какой невообразимый вздор!.. Вот тиф — это серьезно, и смерть сына Сережи, убитого на войне — это очень серьезно, и пылающая усадьба, подожженная мужиками — это тоже серьезно. Но теперь, но сейчас, кажется, всего серьезнее вот эти рваные ботинки графа Алексея Кирилловича и те две женские рубашки — увы! только две! — которые лежат в рваном стареньком чемоданчике Анны.

11

На революцию и на все, что произошло в России, наша “аристократия” смотрела, по выражению Толстого, как смотрит глухой на танцующих:

Непонятно, почему люди двигаются ногами в такт, непонятно, почему кружатся парами и всегда ритмично, и совсем уж непонятна эта музыка, от которой рождается и танец, и ритм, и согласованность движения...

Но несчастье свое “аристократия” переносила не только с большим достоинством, но и с мужеством. Новое в ней было только одно — простота и отсутствие прежнего стыда перед грубым физическим трудом. “Вронский” очень легко и свободно перетаскивал на плечах сундук, «Китти» стирала белье, «Анна Каренина» штопала «Вронскому» чулки, а «Стива Облонский» великолепно, совсем как клубный повар, варил суп “прентаньер” из сухих овощей. И все это без хныканья, без жалоб и без нытья. Просто и с достоинством.

12

Сижу на палубе и слушаю, как старый хохол-пчеловод, убежавший откуда-то из-под Пирятина, рассказывает соседям свою эпопею. Это коренастый, бородатый “пасечник”, могучий, как дуб, с широкой, как паром, спиной и с узловатыми трудовыми руками, похожими на клешни рака.

— От, чи поверите, чи нет, а мне пришлось утекать из своей хаты в одних подштанниках... Не було времня даже штаны надеть, накажи меня Бог... Чи то красноармийци, чи другая какая сволочь, а только пришли ночью резать. Человек пятьдесят да все с ружьями, да все с дубьем, матери их черт. Вставай, кричат, буржуй товстопузый, сейчас тебе кишки выпустим! А вы сами, господа, видите, какой я буржуй. Я и работника сроду не держал — на меня бжолы работали. Ну, правда, за 50 лет трудов, я и хату хорошую поставил, и копейка у меня водилась. Дом был, как говорится, полная чаша: “и ставок, и млынок и вишневенький садок”... Так вот же все сволочи теперь досталось... Пришли средь ночи кишки выпускать. Завидно стало. А тебе, собачий сын, кто же мешал пчел водить? Ты чего по кабакам одежду пропивал? Ты чего пчелой не занимался? Конечно, заграбить чужое и выпустить хозяину кишки — дело легкое... Да только брешешь, собачий сын, не выпустишь... Как стали это они двери выбивать прикладами, да как стали в хату стрелять, а я окошко головой высадил да ходу... Задами, огородами на леваду выскочил да к речке, да в челнок, и давай Бог ноги... И вот теперь, господа, вы сами бачите: с родной свое<й> пасеки Михайло Ковальчук заплыл аж у грэческое море... Була хата, были кони, были бжолы, а теперь остался без последствий... Кругом грэческое море и черт, и батька его знают, куды воно, и шо воно, и як...

476

13

Я слушал хохла, смеялся и все думал свои невеселые думы:

Кому это нужно было и где, в какой стране могло еще случиться, чтобы трудового человека и коренного крестьянина выбросили вон из отечества? За что и по какому праву и во имя каких целей? За пчеловодство?

Почему, в самом деле, Михайло Ковальчук очутился в “грэческом” море? Почему он не у себя в Пирятине, не на своем пчельнике и почему все его “хозяйство”, которое он, как муравей, полвека складывал своими руками, полетело к черту на рога?

Господи! Как много глупости — тупой, безнадежной, узколобой глупости — в нашей пропащей, выродившейся революции!

14

За время своего странствия по морям я выслушал, по крайней мере, тысячу рассказов о том, как одни русские люди били, унижали, разоряли, преследовали и гнали других русских людей. И везде вопрос — “за что?” — оставался, в сущности, без всякого ответа. Гнал и преследовал не народ и даже не класс, а господствующая партия, которая украла у слепого народа власть и истребляла всех “не наших”.

Чтобы не было свидетелей преступления!

Мой сосед по трюму, талантливый и популярный профессор Х. университета, рассказывал мне, почему он бросил кафедру, бросил дело всей своей жизни и полез в вонючий пароходный трюм.

Он все терпел: пайки, издевательства безграмотных комиссаров. Но когда ночью к нему на квартиру пришли с обыском его же студенты-коммунисты и его слушательницы-курсистки, профессор не выдержал.

— Понимаете, ночью, двадцать студентов с винтовками и впереди всех худенькая тщедушная курсистка в кожаной куртке и сбоку висит огромная драгунская сабля.

— Гражданин-профессор, предъявите ваши рукописи и ваши документы!

Это она, эта курица с ятаганом, руководила и обыском и допросом. Не знаю, какую она роль играла в революционном городе, но студенты-сыщики называли ее “товарищ-комендант”...

— Гражданин-профессор! Какие газеты вы читаете?

Чувство горечи, стыда и недоумения сквозило в каждом слове профессора. Студенты-сыщики и полицейские-курсистки, видимо, никак не укладывались в его голове.

— Кого же мы воспитали и какая же научная деятельность возможна в этой среде? Днем я читаю лекции и экзаменую, а ночью “товарищ комендант” в кожаной куртке и при сабле меня экзаменует. Роется в моих рукописях и проверяет мои научные взгляды!

— “Товарищ-профессор! Какие газеты вы читаете?..”

15

Да, господствующая партия вела себя в России, как негр, укравший бочонок рому. В этом бочонке была власть, и негр решил выпить все сразу и непременно

477

до дна. Пьяный, как ночь, он тешился властью и куражился над безответной интеллигенцией, сколько хотел. Целыми пароходами он грузил ее, как навоз, и вывозил за границу на свалочные места.

“Планетарный” опыт можно было делать только в темноте и потому, прежде всего, нужно было разбить все фонари.

Чтобы не было свидетелей и чтобы кругом везде были только “наши”... “Наши” в печати, “наши” в науке, “наши” в войсках, “наши” повсюду...

16

Из трех тысяч пассажиров, которыми был набит наш пароход, едва ли было пять-шесть человек активных контрреволюционеров.

Пчеловоды, инженеры, писатели, врачи, профессора, генералы, акцизные, учителя, нотариусы, сельские хозяева, адвокаты, журналисты, художники, коннозаводчики, священники...

Во всякой другой стране и при всяком другом правительстве (а в том числе и правительстве революционном) все эти люди, конечно, сидели бы на своих местах и делали бы свое полезное для государства дело. Но российская федеративная республика вышвырнула их вон и из трех тысяч дельных и образованных людей приготовила три тысячи европейских нищих.

Сейчас у этих людей нет ни родины, ни крова, ни куска хлеба. Их подобрали англичане и втихомолку называют “пожирателями пайков”...

Тарелка бараньего супа (очень вонючего), копченое австралийское сало, прекрасный сыр-честер, прекрасный белый хлеб. Но Боже, до чего это было невыносимо — стоять в очереди и из чужих рук получать эту милостыню...

Я четыре дня крепился и питался своим хлебом, захваченным еще в Новороссийске, лишь бы не подходить к этой британской милостыньке и не пить из этой горькой чаши.

17

На нашем пароходе уже начался сыпной тиф...

Сегодня сволокли в лазарет девятого больного.

Все говорят, что вшей занесли на пароход кадеты Новочеркасского кадетского корпуса.

И кажется, это правда, потому что бедных мальчиков привезли без белья: у каждого была только та рубаха, что на нем.

Маленькие, десятилетние кадетики снимали эти рубашки и, надев пальто на голое тело, мыли их в морской воде и без мыла. Но много ли толку в такой стирке? Через неделю дети совсем обовшивели, а еще через неделю весь пароход кишел вшами.

18

Как все условно на нашем белом свете...

Мне стыдно бывает, когда на остановках к нам на пароход являются английские офицеры и врачи. Какие они чистенькие, новенькие, щеголеватые. И как заметно они сторонятся нас, русских. Без крайней нужды ни один не подойдет

478

близко. А если и подойдет, то все старается, чтобы не задеть локтем или, Боже сохрани, не столкнуться. Мне кажется, что после визитов к русским эти чистенькие, гладко выбритые люди меняют белье и принимают ванны...

Но поставьте их на наше место и будет тоже самое. Возьмите самого богатого, самого знатного и гордого лорда и бросьте его в трюм на две недели. Отнимите у него тонкое белье, отнимите мыло и ванну и положите спать на сыром, вонючем полу, рядом с кадетом Новочеркасского корпуса. Конечно, через неделю это будет не лорд, а тип из ночлежки, напоминающий дачного вора: оборванный, грязный, небритый с траурными ногтями и с запахом потного немытого тела.

19

В уборной, на баке, я видел бывшего русского миллионера, известного на всю Россию коннозаводчика. Молодой, изящный, светский лев, снявши сорочку, выискивал в ней насекомых. Голое, белое тело, породистое тонкое лицо и заношенная, уже пожелтевшая, рубаха в руках.

— Ну, что, поймали? С полем вас поздравить?

— Увы! Есть... Уж эти мне кадеты!

Этот чудак смертельно, как огня, боялся тифа и каждый свой “улов” записывал в памятную книжку: «20-го марта поймано две в сорочке...»

Запишет, а потом две недели ходит, как в воду опущенный, и все ждет температуры...

А когда-то в Москве, на дерби, это был законодатель мод и оракул в среде лошадиных охотников. Лучшие лошади в России вышли из его конюшни и сколько труда, сколько фанатической любви и замечательного знания он вложил в свое дело!

И вот теперь вместе с пчеловодом Михайлом Ковальчуком он очутился в “грэческом” море и, забившись в угол пароходного сортира, ловит вшей. В Англии такого человека сделали бы пэром и во всех газетах печатали бы его портреты, как создателя лучшей породы лошадей в стране. А у нас “российская, федеративная” не только наплевала на его огромные познания, но, вдобавок ко всему, еще расстреляла его лучшего рысака, как “лошадиного буржуя”.

Да, и это было. И рысака расстреляли. Люди в кожаных куртках ворвались на завод и громили рысака революционными речами:

— Товарищи крестьяне! Посмотрите, как этот четвероногий буржуй сладко ел и как его холили! Его конюшня лучше, чем ваши избы, в его стойле чище, чем в вашей школе! Товарищи крестьяне! Я предлагаю этого потомственного лошадиного дворянина рас-стре-лять!..

20

О, несокрушимая, о, всемогущая человеческая тупость! Какая всеобъемлющая роль отведена тебе в истории и какие огненные страницы написаны тобой во всех революциях!..

21

На девятнадцатый день путешествия выяснилось, что нас везут на остров Кипр и что пароход бросит якорь в маленькой гавани Фамагусте.

479

Что это за остров и что за Фамагуста?

Наши познания в географии были так слабы, что никто не мог путем рассказать ничего существенного.

Знали, что Кипр, после русско-турецкой войны, перешел от турок к англичанам (русские и турки воевали, а англичане контрибуцию взяли). Знали, что остров огромный и малообитаемый. Но больше ничего не могли вспомнить.

Мало что мог рассказать и капитан парохода, который всю жизнь тут плавал, но никогда не бывал ни на Кипре, ни в Фамагусте.

И, однако же, это полное незнание земли и людей, среди которых придется жить, мало смущало будущих поселенцев.

Ну, Кипр, так Кипр, Фамагуста, так Фамагуста! Важно только, чтобы куда-нибудь пристать, чтобы вымыться, переменить белье и отделаться от вшей...

Не равнодушен к Кипру оказался только пирятинский пчеловод Михайло Ковальчук. По крайней мере, когда мы уже огибали этот огромный остров, он все всматривался в крутые красные скалы и с глубочайшим разочарованием говорил:

— Навряд, чтобы тут пчела водилась... Кругом камень и хоть бы тебе садочек или лесочек... Ну, не-ет, тут пчела не прокормится, и думать нечего!.. А вот у нас в Пирятине...

22

Я думаю, что весь маленький городок высыпал на набережную, когда мы бросили якорь в Фамагусте. Темные и желтые как дыня арабские и греческие лица. Панамы и фески. Полуголые разносчики. Гортанный говор и пожирающее любопытство в круглых черных глазах.

— Урус? Карашо?

Весь восток знает русское слово “хорошо”: турки, греки, арабы, феллахи, негры и, кажется, всем оно пришлось по душе. Стоит восточному человеку увидеть русское лицо или услышать русскую речь, — и сейчас же толстые восточные губы расплываются в улыбку и слышится гортанное “карашо”.

Издали Фамагуста нам понравилась. Апельсинные рощи, виноград, одуряющий запах цветущих магнолий. И кажется все дешево. Великолепные апельсины-гиганты (лучшие во всем мире) продаются по копейке штука.

Где же, однако, мы тут жить будем?

23

Два генерала, оба давно отставные, сгорбленные, старенькие (обоим вместе 160 лет) приложили козырьком руку к глазам и пристально смотрят с парохода на незнакомый город.

— Думали ли вы, ваше превосходительство, что наши с вами кости будут лежать в какой-то Фамагусте? Не в Волоколамске, не в Щиграх, а в Фамагусте!.. Право, как будто сон какой видишь!..

— А я так просто в это не верю. Ничего этого нет и не было и, хоть глаза мои видят, а я не верю и никогда не поверю. Все это, ваше превосходительство, только наваждение и кошмар, и Фамагуста — кошмар, и Кипр — кошмар и нас с вами просто бесы морочат. Какая, к шуту, Фамагуста, когда у меня на кладбище

480

Ново-Девичьего монастыря давно место куплено? И жена моя там лежит, дожидается, и два сына покойных на войне убитых, и отец с матерью... Какая же может быть Фамагуста и как вообще я могу в нее поверить? Я, ваше превосходительство, отрицаю-с, я совершенно отрицаю Фамагусту...

Генералы замолчали и, не отнимая руки от слабых, слезящихся глаз, все смотрят на синее море, блестящее на солнце... Я вглядываюсь в эти желтые, пергаментные лица, в эти острые, словно колючие, лопатки, торчащие на сухой, согнутой спине, и мне становится и жалко, и грустно...

— Пальмы у них тут, ваше превосходительство, магнолии. А, по-моему, что может быть лучше нашей русской кудрявой березы?..

Или наши леса под Киевом? Как свечи желтого яркого воску стоят сосны... смолой пахнет... и в тени папоротник... высокий-высокий...

Генералы помолчали, пожевали беззубыми ртами и казалось, что еще больше согнулись их костлявые, старые спины.

— Не понимаю я Троцкого, ваше превосходительство, хоть убей не понимаю. Чего, спрашивается, он так испугался нас с вами, что в Фамагусту запроторил? Подумаешь, какие богатыри? Что мы у него престол отнимем, что ли?.. Ну, отняли нашу пенсию, ну выгнали из дома и все забрали... Но помереть-то в родной земле я могу? Почему же я должен лежать на Кипре в Фамагусте, а не в Ново-Девичьем монастыре? Ведь это уже какое-то самодурство, ей-Богу... Вдруг Фамагуста! Почему? Для чего? С какой стати? Хорош я буду в гробу, когда буду лежать в Фамагусте!

24

Затрещала пароходная лебедка и могучим хоботом стала вытаскивать из темных трюмов наши сундуки, корзины, тюки.

— Майна!.. Вира!..

В какой-нибудь час на пристани уже лежало тысячи полторы старых, жалких “беженских” чемоданов, перетянутых веревками и обшитых то рогожей, то драным мешком.

Итак, завтра новая жизнь начнется... Вот на этом гористом острове, среди чужих людей с таким странным гортанным языком...

Чем же, однако, мы тут будем заниматься и в частности, что буду делать я? Неужели писать в английских, или греческих газетах, и на чужом языке рассказывать чужим людям, как мы промотали свою бедную родину?..

Нет, лучше бы заняться “честным” трудом. Хорошо служить у грека плантатора в апельсинной роще и паковать душистые апельсины в высокие, бамбуковые корзины. А еще бы лучше сделаться рыбаком... Кстати же я знаю и люблю это дело... По-настоящему знаю. Вот только как раздобыться лодкой, снастями? Ну, да авось англичане помогут: недаром же все мы считаемся “гостями английского Короля”?..

25

Вечером на нашем пароходе пели. Не знаю, как это случилось, но за время путешествия по морям у нас образовался великолепный, огромный хор, человек в двести.

481

Из-за острова, на стрежень,
На простор речной волны,
Выплывают расписные,
Острогрудые челны...

Странно было слышать эту русскую песню на берегах Фамагусты. Так странно, что и песня, и пароход, и все три тысячи русских лиц казались чем-то призрачным, не настоящим и даже потусторонним. Темные горы, пальмы, запахи цветущих садов, сонные волны моря и этот русский хор — стройный могучий, удивительный.

Положительно, я готов был, как старенький генерал, махнуть рукой и сказать:

— А я не верю... Ни в Фамагусту, ни в Кипр, ни в пальмы. Ни во что не верю и совершенно отрицаю!..

26

Когда смолкла песня, на берегу послышались аплодисменты. Это английские матросы приветствовали русское искусство.

На пароходе спели еще, и аплодисменты приняли почти бешеный характер.

Это забавляло наших певцов и они пели без конца: русские, казацкие, малороссийские песни.

Но когда хор устал и стал разбредаться по трюмам, из группы матросов-англичан отделился один и обратился к нам с речью.

— Мы очень благодарны вам за прекрасное пение. Русские поют великолепно. Но не угодно ли вам будет прослушать английскую песню, которую мы споем в вашу честь?

Это было неожиданно, но очень мило. С парохода по-английски закричали:

— Просим! Просим! Это доставит нам большое удовольствие.

Человек десять матросов отделились от общей группы, стали в позы и начали хором... Но Боже, что это было за пение. Никогда в жизни я не слышал такой гадости. Грубые, скрипучие, деревянные голоса. Казалось, что хор шакалов мог бы лучше исполнить эту английскую песню. Из деликатности мы, однако старались не смеяться (хотя молодежь откровенно фыркала) и, когда матросы кончили, мы им устроили овацию.

К нашему удивлению, однако, англичане поняли аплодисменты всерьез, и это имело очень дурные последствия. Матросы раскланялись, помахали своими круглыми шапочками и один из них начал снова:

— Мы очень рады, что английское пение вам нравится. А теперь мы вам споем еще одну песенку.

Тут уж на пароходе поднялся прямо визг. Хохотали уже и взрослые.

Но матросы, как ни в чем не бывало, опять стали в позы и опять послышались их сухие, резкие и грубые голоса. Ни дать, ни взять крымская арба с горы понеслась.

— Браво! — кричали кадеты и барышни и положительно захлебывались от хохота.

Матросы опять раскланялись и опять один из них начал:

— Если вам нравится, мы можем спеть еще одну песню!..

482

Теперь уже даже старик-генерал, который “совершенно отрицал” остров Кипр, вскинул костлявыми плечами и процедил сквозь зубы:

— Какой тяжелый случай!

Матросы исполнили, по крайней мере, двенадцать песен — одна хуже другой. И когда, наконец, они охрипли и их деревянные голоса замолкли, на пароходе у нас говорили:

— Лучше всех в мире поют итальянцы и русские. Хуже всех негры. Англичане же поют вдвое хуже негров.

И это, кажется, была правда. Я никогда в жизни не слышал людей, столь бездарных в музыкальном отношении, как сыны Альбиона. И в то же время я не видел никого, кто так охотно и так много занимался бы музыкой, как они.

Мерзко поют, ужасно поют, но с большим удовольствием и очень охотно!

27

Утром на пароход поднялись английские доктора и офицеры, посланные генерал-губернатором острова.

— У вас есть больные тифом?

— Есть.

— Сколько?

— Человек двадцать.

— Двадцать? Но это ужасно! С тех пор, как стоит остров Кипр, на нем никогда не было ни одного тифозного! А еще какие эпидемии свирепствуют на пароходе? (Они так и выразились — “свирепствуют”).

— Еще есть корь среди детей.

— Сколько больных?

— Человек пятнадцать.

— Нет, это невозможно! Это совершенно невозможно! На Кипре не бывает эпидемий.

Англичане ушли в каюту капитана вместе с русскими врачами. О чем они говорили, мы не знали. Но через десять минут после того, как они сошли на берег, на пристани появились конные полицейские и очистили площадь от публики.

Строго воспрещается подходить к русским, говорить с ними и передавать им съестное!

Через минуту на пристани не было ни души. Торговцев гнали хлыстами и не позволили им даже получить деньги за проданные уже апельсины.

Одна дама бросила с парохода торговцу шиллинг, и я видел, как полисмен слез с лошади и осторожно, палочкой, сбросил этот шиллинг в море и вытер платком руки.

— Негодяй, — крикнул он мальчишке-торговцу, который кинулся было поднимать свою монету. — Ты хочешь заразить болезнью весь остров.

Через час вышел приказ от генерал-губернатора:

Ни одного пассажира не спускать на берег. Пароходу сняться с якоря и стать на внешнем рейде, в пяти узлах от берега. Вещи, выгруженные на пристань, погрузить обратно на пароход, и место, где лежали вещи, дезинфицировать.

483

28

Это было очень грустно и очень горько. Нас выгнали. На всем огромном острове не нашлось для русских изгнанников клочка земли.

Ни на родине, ни на чужбине для нас нет места. Что же, однако, с нами будут делать и куда нас повезут дальше?

На внешнем рейде стоять было трудно. Поднялась волна, началась качка и морская болезнь.

А ну, как отправят куда-нибудь на маленький островок в Индийском архипелаге? К дикарям?..

Мрачное настроение на пароходе усилилось еще тем, что какая-то русская девушка-беженка бросилась в море. Как стояла на палубе в шляпке и в шубке, так и ринулась. Я видел только, как она перекрестилась... Грузно и шумно упало с высоты в воду, и почти в ту же секунду еще и еще что-то упало.

— Человек за бортом!.. На пароходе послышались женские крики, забегали босыми ногами матросы, послышался свисток капитана.

— Спустить шлюпку!

А между тем, в воде что-то барахталось, билось, кричало. Потом замолкло. За толкотней и давкой трудно было что-нибудь рассмотреть. Но слышались только отдельные голоса в передних рядах:

— Это матросы за ней бросились!.. Молодцы какие! Вот нырнул один... — Тащит, господа, тащит! Другой подхватил! Вдвоем тащат. Ах, и ребята ловкие!..

— Тащи, тащи, братцы!..

Теперь уж и я видел, как человеческие тела бились в воде. Сильные, коренастые матросы, словно клещами, подхватили под руки безжизненное тело девушки и свободными руками рассекали волны. Какие богатырские взмахи!

— Она жива! — кричали они из воды. — Только сомлела!.. Давай же шлюпку, черт!

— Есть!

Два взмаха весел и шлюпка, ловко и тихо, подставила свой борт и приняла утопленницу. За ней из воды выскочили мокрые матросы и стали фыркать и отТеги: Российский архив, Том XIII, 11. А. А. Яблоновский “Египет. (Гости английского короля). 1920—1921 г.”, Литература, искусство

Библиотека Энциклопедия Проекты Исторические галереи
Алфавитный каталог Тематический каталог Энциклопедии и словари Новое в библиотеке Наши рекомендации Журнальный зал Атласы
Политическая история исламского мира Военная история России Русская философия Российский архив Лекционный зал Карты и атласы Русская фотография Историческая иллюстрация
О проекте Использование материалов сайта Помощь Контакты Сообщить об ошибке
Проект «РУНИВЕРС» реализуется
при поддержке компании Транснефть.