1097 год должен был стать годом спасения для Древней Руси. Только что в Любече князья целовали крест, провозгласив: «Каждый да держит отчину свою». Однако багровые тона предательства окрасили снег едва ли не в ту же ночь, когда разъехались участники съезда. Русь, уставшая от половецких набегов, внезапно столкнулась с преступлением, которое потрясло основы княжеской этики и ввергло западные земли в хаос новой усобицы.
Исторический контекст конца 1097 года — это время крушения иллюзий. Великий князь Святополк Изяславич правил в Киеве, а волынский стол занимал Давыд Игоревич. Рядом, в Теребовле и Перемышле, сидели братья Ростиславичи — Володарь и Василько. Ростиславичи были энергичными и удачливыми правителями, что вызывало жгучую зависть у Давыда Игоревича. Давыд, человек мнительный и склонный к интригам, убедил Святополка, что Василько метит на киевский стол. Результатом стало чудовищное злодеяние: Василько Ростиславич был захвачен и ослеплен по наущению Давыда.
Точкой невозврата стало решение Давыда Игоревича не просто устранить конкурента, а полностью ликвидировать его волость. Ослепление Василька было лишь первым шагом. Поводом к новой войне послужила открытая агрессия Давыда: «Потом же, с приходом Великого дня, пошел Давыд, собираясь захватить Василькову волость». Вместо того чтобы покаяться в содеянном, волынский князь решил, что ослепленный герой больше не может править, и его земли — легкая добыча. Это была роковая ошибка, недооценившая братскую верность Ростиславичей.
Военная кампания развивалась стремительно. Давыд Игоревич выступил из Владимира-Волынского к Божеску, стремясь занять стратегические пункты в Теребовльской земле. Однако навстречу ему уже летела конница Володаря Ростиславича. Володарь, старший брат ослепленного Василька, не стал дожидаться, пока Давыд начнет осаду городов. Движение войск из Перемышля было продиктовано не только политическим расчетом, но и священным долгом мести за изувеченного брата. Две рати встретились у города Божеска.
Кульминация наступила у стен Божеска. Давыд, увидев решимость Володаря, не решился на открытое сражение в поле и «затворился в городе». Осада была недолгой, но психологически невыносимой. Володарь, стоя под стенами, требовал выдачи брата и наказания виновных.
Сцена переговоров была преисполнена драматизма. Володарь обратился к Давыду с требованием: «Зачем сделал это зло и теперь продолжаешь?» Трагедия ситуации заключалась в том, что Василько, ослепленный и измученный, все еще находился в руках Давыда как заложник. В конце концов, осознав свое бессилие перед волей Володаря, Давыд был вынужден капитулировать. «Они заключили мир на условиях, что Давыд отпустит Василька из плена», — констатирует летописец. Василько был возвращен брату, и его торжественный, но печальный въезд в Теребовль стал символом торжества семейных уз над вероломством.
Историк С. М. Соловьев, анализируя этот конфликт, подчеркивает, что Давыд Игоревич действовал как заложник собственной жадности и страха. За его спиной в начале интриги стояло молчаливое согласие Святополка Изяславича, который «советовался с боярами о судьбе Василька». Аналитика показывает, что Ростиславичи воспринимались киевским и волынским князьями как «выскочки», чьи успехи в борьбе с половцами подрывали авторитет старших князей. Соловьев отмечает, что именно решительность Володаря спасла Василька от окончательной гибели, а их волость — от раздела.
Усобица 1097 года вокруг Божеска имела далеко идущие последствия. Давыд Игоревич бежал во Владимир, но его репутация была погублена навсегда, что вскоре приведет к его окончательному изгнанию с Волыни другими князьями. Для Ростиславичей же эта война стала фундаментом их будущего могущества. Василько, несмотря на слепоту, остался князем, а их совместная с Володарем борьба закрепила обособление Прикарпатских земель. Русь же получила горький урок: даже крестное целование в Любече не гарантировало безопасности, если в сердцах князей жила зависть и жажда чужого «держания».
