Было это в золотую пору юности, когда всякое нарушение заведенных правил и уставов закрытого заведения считались нами за лихость и отвагу

Рассказ о том, как кадет Сагатовский прищемил фалду фрака преподавателя инженера Родкевича // Кремер С. Сумской кадетский корпус. 1900-1950. — Сан-Франциско, 1955.— 125 с. С. 57

Рассказ о том, как кадет Сагатовский прищемил фалду фрака преподавателя инженера Родкевича

Было это в золотую пору юности, когда всякое нарушение заведенных правил и уставов закрытого заведения считались нами за лихость и отвагу и на чем мы учились развивать «волю», «мужество» и «храбрость». Надо сказать, что кадет Сагатовский (кажется, Павлуша, если память мне не изменяет) был хороший товарищ, т.е. никогда никого не выдавал и не отставал в наших проделках, а, наоборот, принимал в них самое деятельное участие. Так и в данном случае. Придумали мы как-то прятаться от уроков в шкапах, расположенных вдоль задней стены класса, с двигающимися дверьми и двумя полками внутри, служащими для наших личных вещей: книг, корзин, посылок и т.п. Туда «мастерами» было проведено электричество, так как освещение свечами было и опасно и жарко. На этот раз спрятался туда Сагатовский. Он, кстати, не выучил урока. Учился, он слабовато и настолько, что в одном из старших классов отстал от нас. И вот, наш Сагатовский берет книжку для чтения, кладет в шкап думку и шинель, чтобы мягче было лежать, и лезет в шкап, чтобы пролежать там урок геометрии. Преподавал геометрию инженер Родкевич. Надо сказать, что все преподаватели числились чиновниками по военно-учебному ведомству и поэтому носили установленную форму. Он же был гражданский инженер-электрик, и кроме преподавания математики заведовал нашей электрической станцией. Поэтому, как не состоящий по ведомству, он всегда присутствовал на уроках по уставу во фраке с техническим значком на груди. Чѳловек был хороший, немного картавил и любил, чтобы,, все понимали, его объяснения. Если же не понимали, он волновался, бегал по классу от, доски к шкапам и обратно, бросал мелом в доску в сильной ажитации, но объяснения не прекращал до тех пор, пока всем становилось понятно. Так было и в этот раз. Вызывать, он никого не вызывал, а все время объяснял. Дежурный по классу кадет отрапортовал ему ,указав больных и отсутствующих, в том числе и Сагатовского. Но Родкевич никого не отметил в журнале и, удовлетворившись рапортом, приступил к объяснению какой-то сложной теоремы, все шло по шаблону. Когда дело дошло до понимания, то оказалось, что некоторые кадеты все же не схватывают разжеванное им решение теоремы. Родкевич начал волноваться, забегал по классу взад и вперед. Сагатовскому стало душно лежать в закрытом шкапу и он приоткрыл дверцу; в это время Родкевич с развевающимися фалдами фрака быстрыми шагами направлялся, к шкапу, что-то картавя. Подойдя к нему , он круто повернулся лицом к доске, облокотился на шкап, продолжая говорить взволнованным голосом, и вдруг опять рванулся к доске. Сагатовскому показалось, что он заметил его лежащим в шкапу, а потому быстрым движением ноги задвинул дверцу, но так неудачно, что прищемил фалду фрака Родкевича. Тот, рванувшись вперед к доске, вдруг почувствовал, что его что-то не пускает, он поворачивается, и - о ужас!.... ― видит, как конец фалды его фрака плотно зажат дверцей шкапа. Родкевич попытался ее вытащить, сначала думая, что он только зацепился, но Сагатовский держал дверцу крепко. Наконец, Родкевичу удалось вырвать фалду из щели, и тогда стало ясно, что ее кто-то прищемил. Он подбежал к преподавательскому, столу, схватил журнал, нервно его открыл и заглянув туда, подумал, обвел глазами класс, захлопнул журнал и, вскочив со стула, молча направился к выходу, опустив, голову, не дожидаясь звонка. Класс замер. «Что же теперь будет?» На наше счастье наш воспитатель, Царство ему Небесное, Станислав Фердинандович Отоцкий, прозванный «барином», был холостяк и свое свободное время проводил в здании корпуса, иногда играя на биллиарде с тем же Родкевичем. Они были приятели. И вот Родкевич, найдя его, рассказал, ему о случившемся. Через несколько минут раздался звонок, и в это время появился подполк. Отоцкий. Сагатовский оставался в шкапу, т.к. не знал, был ли он отмечен Родкевичем в журнале, или нет. Станислав Фердинандович вошел в, класс, всех нас удалил, а сам подошел к шкапу, сел за свою конторку и спокойным голосом произнес: «Сагатовский, выходи!» Но Сагатовский плотно закрыл дверь, упершись в нее ногами, и не слыхал, что ему говорит воспитатель. Станислав Фердинандович выждал немного, крякнул и, встав, опять громко, с расстановкой, как он всегда говорил, повторил требование, прибавив: «Ну, что же, долго я еще буду ждать?» И вот, несчастный Сагатовский, весь красный, как вареный рак, с крупными каплями пота на лице, вывалился из шкапа на пол, к ногам Станислава Фердинандовича , быстро вскочил и замер перед ним, опустив голову на грудь и руки по швам», походя на мокрую курицу. Мы же столпились перед стекляными дверьми класса , устроив многоэтажный амфитеатр. Кто кому сел на спину, кто подставил скамейку, ― приоткрыли дверь и в щелку начали дружно, сдержанными голосами, чтобы не привлечь внимания дежурного воспитателя, выговаривать: «Простите его, простите, он больше не будет, мы берем его на поруки» и так ― несколько раз. И что же Вы бы думали? Станислав Фердинандович вдруг приказал нам, войти в класса и сесть по местам. А сам вышел вперед к преподавательскому столу и спокойным голосом сказал: «Ну что же Сагатовский, это последний раз я тебя прощаю, класс берет тебя «на поруки», если не выдержишь до конца года и нарушишь обещание, будешь плохим товарищем и поедешь совсем» домой. А вы, ― обращаясь к классу, ― если повторите то, что он сделал, потеряете доверие. Выходите на перемену».

Мы дружно закричали «Ура!» и вынеслись вон из класса.

С тех пор мы держали сами Сагатовского в «ежовых рукавицах» и наблюдали за его поведением, не позволяя ему выходить из рамок устава и не приглашая его участвовать в наших проделках. Прятание в шкапу было забыто. Кончил он с 9-м выпуском, был произведен в офицеры и, доблестно сражаясь «за Веру, Царя и Отечество», сложил свою буйную голову на поле чести.

Вечная память тебе, дорогой и верный друг и соучастник в наших кадетских проделках. Ты был верным сыном своей Родины.

Николай Сенькевич. VIII выпуск