После прихода к власти в Британии кабинета Рокинхэма было принято принципиальное решение – хоть как-то сократить количество противников Англии, поскольку вести войну одновременно с четырьмя державами (Тринадцать колоний, Франция, Испания и Голландия) стране просто не под силу. В связи с этим решено было сначала договориться с американцами. Англичане исходили из трех, как им казалось, логичных факторов: во-первых, насколько островитяне были в курсе, целью франко-американского Договора о союзе 1778 года было признание Британией независимости колоний; то есть признай они США как государство – союз развалится. Во-вторых, после неформальных консультаций с плененным американским представителем Генри Лоуренсом (с ним начались консультации еще 31 декабря 1781 года, почти сразу же после Йорктауна) Лондон был уверен, что имеет переговорщика, крайне заинтересованного в мирном договоре между восставшими американцами и Британией. В-третьих, сразу же после свержения правительства «ястребов» лорда Норта Бенджамин Франклин написал в Англию письмо, где говорил, что теперь ничего не мешает странам начать переговоры о мире друг с другом.
Именно поэтому Рокинхэм рассчитывал подписать сепаратный мир с США, но продолжить войну с Францией, Испанией и Голландией. Плюс подобного развития событий был достаточно очевиден – Туманный Альбион мог перебросить довольно большие воинские контингенты из Нью-Йорка на острова Карибского моря, оставить в Канаде только дежурную эскадру и сосредоточиться на войне в Карибском море, в водах Европы и в Индии.
Однако первые же консультации с Лоуренсом, Франклином и Джоном Адамсом (на тот момент последний был послом США в Голландии) показали, что этот план утопичен. Дело в том, что в Договоре о союзе было четко прописано – Америка не может пойти на сепаратный мир, не уведомив предварительно Францию. В свою очередь (об этом не знали ни англичане, ни американцы), Париж, согласно тайному соглашению с Мадридом, также не мог подписать мир, не получив на это согласие Испании. А испанцы сразу сообщили правительству Людовика XVI, что главной целью войны для них является возврат Гибралтара. И самым неприятным для англичан оказалось то, что все три страны были настроены соблюдать свои взаимные обязательства. Таким образом, план сепаратного мира с Тринадцатью колониями и продолжения войны с остальными участниками конфликта провалился.
Ну а 26 сентября 1781 года на флагмане адмирала Дигби «Принс Джордж» в Нью-Йорк прибыл 17-летний сын короля Георга III, принц Уильям, чтобы продолжить переговорами с американцами по поводу взаимного обмена пленными по принципу «всех на всех». Он остановился в доме номер 1 на Бродвее, Манхэттен, который одновременно служил и штабом главнокомандующего британскими силами в Америке Генри Клинтона. Парень был улыбчивый, веселый и быстро вызвал любовь местных жителей своей простотой и непосредственностью.
Поскольку была ранняя зима, принц часто на радость нью-йоркской публике катался на коньках на озерах недалеко от города.
Что касается повстанцев – они решили похитить сына короля. Зачем – непонятно, ибо обменять его все равно было не на кого. Йорктаун уже прошел, и перелом в войне был зримым и ощутимым. Такая спецоперация вообще могла оттолкнуть от американцев французов и испанцев, ибо по законам XVIII века это было подло и бесчестно. Да и англичане не преминули бы организовать масштабную операцию возмездия. Учитывая, что французский флот большей частью уже ушел в Вест-Индию, еще неизвестно, что бы из этого получилось.
Операцией по киднеппингу командовал полковник 1-го полка Нью-Джерси Континентальной армии Мэттью Огден, именно он и предложил Вашингтону 28 марта 1782 года выкрасть принца. План Огдена был прост и незатейлив – небольшим отрядом, состоящим из капитана, трех сержантов и шести солдат, отбить принца, прогуливающегося по берегу Ист-Ривер, затолкнуть в баркас, перевести на зафрахтованное специально для этого китобойное судно и доставить в штаб к Вашингтону.
Согласно донесениям агентов Огдена, на прогулке принца охраняли всего два солдата 40-го полка, а основная охрана, состоящая из сержанта и 12 солдат, располагалась в доме и при прогулке следовала в 200–300 метрах позади принца. Огден запросил у Вашингтона снаряжение для операции – «два топора, два сосновых бруса с крюками, два или три потайных фонаря, а также стандартную одежду моряка».
Однако уже 2 апреля 1782 года от операции отказались. Вашингтон писал полковнику: «Я получил информацию, что часовых у дверей принца удвоили, и теперь при прогулках его сопровождают 8 человек, а не 2, как ранее».
Что же случилось в Нью-Йорке? Да взяли одного из сержантов Огдена, который имел глупость напиться в пабе и гулять по Нью-Йорку в одежде солдата Континентальной армии. Что случилось с ним далее – понятно.
Хотя существует и другая версия – в Вашингтоне взыграла человечность. В 1831 году американский посол Мак-Лейн показал королю Вильгельму IV письмо Вашингтона от 28 марта 1782 года, в котором он пишет полковнику Огдену о своих сомнениях в рациональности и возможности такой операции. В ответ, говорят, Вильгельм IV (бывший принц Уильям) сказал: «Я благодарен генералу Вашингтону за его гуманность, но, черт возьми, я рад, что мы не дали ему возможность осуществить это!».
Возвращаясь же к истории киднеппинга, 2 августа 1782 года Вашингтон послал адмиралу Дигби депешу, что он мог бы захватить принца, но решил не делать этого. В этот же день пришли первые новости из Парижа – Великобритания начала переговоры о мире.
А что же происходило в Европе?
В конце 1782 года было решено выслушать мнения испанского и французского посланников. Англичане особенно нажимали на испанцев, поскольку решающий штурм Гибралтара (как мы уже описывали) провалился. Испанцы были не против пойти на мировую, но требовали тогда в качестве компенсации за Гибралтар каких-нибудь владений в Вест-Индии. Для англичан же и отказ от Гибралтара, и отказ от любого из Вест-Индских островов был очень болезненным вопросом: Гибралтар контролировал ворота в Средиземноморье и давал возможность вести прибыльную средиземноморскую торговлю, где Англия чаще всего выступала посредником-перекупщиком, имея с этого гигантские барыши; любой же остров в Карибском море был фабрикой по производству рома и сахара, которые также обеспечивали сверхприбыли.
Консультации с Францией и Испанией неожиданно закончились жестким заявлением Великобритании, что она отказывается признать независимость Тринадцати колоний. Дело было в том, что британские агенты в Париже сообщили Лондону о финансовых проблемах королевства Людовика XVI. Дело в том, что Франция стояла на пороге финансового кризиса. Давайте тут остановимся и поподробнее объясним, что произошло и почему этот кризис наступил.
Мы с вами помним, как трудно и сложно принималось во Франции решение о вступлении в войну. Отношение французских дворян к соседям по Ла-Маншу кратко можно описать так – ненависть, смешанная с восхищением. Дворяне копировали привычки англичан, в частности, в тот момент во Франции очень популярными стали скачки, носили круглые шляпы, как и британцы, и т.д. В свою очередь, философы и ученые видели в Англии страну свободы и прогресса.
Как мы уже упоминали, сам Людовик XVI был англофилом, каждое утро читал английские газеты и отчеты парламента, восхищался британской государственной системой.
В то же самое время французы считали соседей «жадной и подлой нацией», которая везде ищет свою выгоду, плюет на честь, на исполнение договоров, да и жажда реванша после Семилетней войны была во Франции очень сильной.
И в известной степени в войну с Англией Людовика заставило вступить пресловутое «общественное мнение», высказываемое в салонах Парижа. Если до Саратоги это мнение еще можно было сдержать в определенных рамках, то вот после… Грубо говоря, вся дворянская знать, составлявшая костяк армии и флота, требовала войны. Но был один главный вопрос – есть у Франции деньги?
Вопрос не праздный, на самом деле, ибо прекрасное королевство Людовика XVI еще с 1760-х не могло свести концы с концами, поскольку расходы постоянно были меньше чем доходы. Ответ на вопрос «почему?» будет до крайности простым – во Франции помимо государства существовало еще «теневое» налогообложение, которым облагали третье сословие феодалы и церковь. И стоило государству увеличить налоги – конечно же налоги увеличивали и дворяне. Кроме того, не стоит забывать, что дворянство и церковь были освобождены от налогового бремени, их содержало то самое третье сословие.
Вспомним ситуацию в Англии – там размещение госзаймов, или тонтин, сопровождалось постепенным ростом налогов, чтобы была возможность эти займы отдать. Во Франции же такой линейный рост налогов был невозможен, невозможен именно из-за теневой составляющей, ведь любой здравомыслящий человек понимал, что платежеспособность третьего сословия ограничена и чем больше рост государственной составляющей, тем больше рост и теневой составляющей. Оставалось только уповать на косвенные налоги, но проблема в том, что они берутся с прибыли/оборота, то есть привязаны к деловой активности, а это величина непостоянная.
Но как же занимать под непостоянную величину? Выход был найдет простой – занимать в других странах (Голландия, Австрийская Фландрия, Испания, Швейцария и т.д.) под что-то, что будет в будущем. Например, под урожай будущего года. Или под добытую ртуть. И так далее. Но как вы понимаете, такое кредитование производилось:
а) под больший процент относительно англичан,
б) на меньший период,
б) и меньше средств, чем английская кредитная система.
Что касается результатов, английской кредитной системе война обошлась в 103 миллиона фунтов стерлингов набранных долгов (госдолг возрос с 128 миллионов до 231 миллиона фунтов). Выражая все песо или долларах (как мы помним, песо равен доллару) – получим 515 миллионов песо.
Испания (не считая выданных Франции и США займов) взяла на войну кредит всего в 700 миллионов реалов или 56 миллионов песо (с 1764 года песо был равен 12,5 реала). Испанцы поступили просто – они выпустили облигации экстренного королевского займа и подняли налоги в колониях, дабы все это погасить вовремя. Рядовой испанский обыватель налоговой нагрузки во время войны даже не почувствовал, ну если не считать небольшой инфляции.
Тринадцати колониям война обошлась в 825 миллионов песо или 165 миллионов фунтов стерлингов. Согласно статье Эдвина Дж. Перкинса «Американские государственные финансы и финансовые услуги, 1700–1815 гг.», 110 миллионов футов из этой суммы составляли деньги штатов и правительства, а вот 65 миллионов было обеспечено займами, при это 33 миллиона были иностранными (10 миллионов занял конгресс, 23 миллиона – разные штаты), на 16 миллионов были созданы сертификаты конгресса, а еще 6 миллионов – правительственные бонды.
Тут надо чуть отвлечься и сказать вот еще что. Сразу после окончания войны кредитный рейтинг Англии упал, тогда как у Америки возрос. И первое, что по заключении мира сделал конгресс – это занял у Голландии 2,8 миллиона долларов по выгодной 5-процентной ставке, которые сразу потратил на выплату экстраординарных задолженностей перед Францией. Кроме того, 2,2 миллиона американцы заняли у частных инвесторов и испанцев. Такая щепетильность в вопросе с внешними долгами привела в результате к тому, что уже в 1784 году к американцам обратились английские инвесторы, готовые кредитовать США под 6% годовых, однако американцы предпочитали голландцев, ибо там было всего 5%.
А вот теперь рассмотрим Францию. Только Тринадцати колониям она произвела поставок на 1,3 миллиарда ливров, всего же к 1783 году Франции пришлось набрать дополнительных кредитов у всех, кого можно, на 3,3 миллиарда ливров, или 660 миллионов песо (1 песо равен 5 ливрам).
В одной из прошлых частей мы разбирали, как выплаты по экстраординарным кредитам отразились на финансах Англии. Проблема в том, что французы набрали кредитов на гораздо большую сумму – 132 миллиона фунтов стерлингов против 103 фунтов стерлингов у Великобритании. Но и это еще не все, ведь были частные или тайные долги, которые французский король тоже обязался оплатить, поэтому общая сумма оценивается в 165 миллионов фунтов стерлингов. С учетом прежнего долга, который был у Франции, ее госдолг достиг астрономической суммы в 5,532 миллиарда ливров или 221,3 миллиона фунтов стерлингов. Для сравнения – у Англии долг достиг суммы в 231 миллион фунтов стерлингов, но при этом Англия все же сама себя кредитовала, то есть имела больше возможностей по реконструированию долга или по отсрочке в выплатах. Французы же в основном были должны другим странам, либо это были пожизненные тонтины с фиксированной ставкой, поэтому они таких возможностей, как Лондон, не имели.
Давайте посмотрим траты французов на армию и флот по годам (в тыс. ливров):
Немаловажной является и разница в бюджетах. Стандартный французский бюджет до войны колебался в районе 400 миллионов ливров и чаще всего был дефицитным. Так, в 1774 году доход Франции составлял 360 миллионов ливров, тогда как расходная часть была определена в 410 миллионов ливров, из этих денег 165 миллионов должно было быть выплачено как платеж по обслуживанию госдолга. Покрыть же дефицит бюджета предполагалось при помощи новых займов.
Уже к 1781 году бюджет Франции за счет поднятия налогов (в начале войны министр финансов Неккер обещал, что обойдется без поднятия налогов, однако уже через два года стало понятно, что бюджет трещит по швам) и инфляции возрос более чем в два раза – до 675 миллионов ливров, однако и выплаты по займам возросли – до 313 миллионов ливров. Таким образом, мы опять видим ситуацию, когда на армию и флот совокупно тратится меньше, чем на обслуживание госдолга. Разница с Англией была только в одном: если в мирное время у англичан был профицитный бюджет, то у французов – дефицитный.
Таким образом, англичане, резко прервав переговоры, ждали, когда Франция захлебнется под грузом своих финансовых проблем и будет объявлена банкротом. Спасло правительство Людовика XVI то, что во главе министерства финансов на тот момент стоял Жак Неккер. Неккер, во-первых, был банкиром (из Швецарии), а во-вторых, протестантом. Это позволило ему еще до отставки (май 1781 года) договориться о новых займах в Голландии и Швейцарии, провести несколько займов по тонтинам под 10% и реконструировать долги в сторону уменьшения платежей (если бы не Неккер, то по старым обязательствам Франция была бы обязана в том же 1781 году выплатить на обслуживание госдолга 501 миллион ливров, или 2/3 своего бюджета). Надо сказать, что Неккер был уволен из-за открытой публикации бюджета Франции (он назвал этот меморандум «Отчетность перед королем»), где честно указал, куда уходят деньги. Двор был поражен, а общественность взбудоражена, когда все узнали, что только родные братья короля обходятся Людовику XVI в 8 миллионов ливров в год, тогда как на здравоохранение было потрачено… 800 тысяч ливров, а на содержание Парижа было выделено 1,6 миллиона ливров. Главным же посылом «Отчетности» была простая мысль, которую Неккер пытался донести королю и всем своим недоброжелателям – если исходить из того, что после войны расходы вернутся к довоенным, то Франция вполне может выйти в профицитный бюджет, причем профицит составит до 10 миллионов ливров ежегодно. Ах да, также, по мысли Неккера, такая публикация должна была дать понять инвесторам, что Франция – надежный партнер и что ей стоит давать взаймы, так как финансы королевства находятся в полном порядке. Но эту мысль современники предпочли не заметить, возмущенные раскрытием тайны – сколько и куда Франция тратит.
Новый генеральный контролер финансов Жан-Франсуа Жоли де Флери смотрел в будущее с оптимизмом – он ввел дополнительные налоги и организовал продажу концессий, эти меры были призваны, хотя бы временно, покрыть дефицит бюджета. Но вот одной меры простить Флери французское дворянство не могло – он с самого начала своей работы настаивал на введении чрезвычайного налога (Vingtième, 5% с собственности ежегодно) на дворянство и духовенство. Понятно, что король проект этот спустил на тормозах, однако напряжение у правящего класса росло неимоверно.
Ну и еще один мотив у англичан, отказавшихся от продолжения мирных переговоров – в Карибское море наконец-то вернулся Родней, и генеральное сражение, закончившееся победой англичан, могло бы сильно поменять расклад сил, и, как следствие, умерить аппетиты противника на мирных переговорах.
18 мая 1782 года до Британии дошло долгожданное известие – флот Роднея одержал победу над силами де Грасса! В Париж отправили лорда Гренвилла, чтобы продолжить переговоры с американцами и французами, однако Франклин с ходу огорошил британского представителя, сообщив, что американцы желают в возмещение военных трат передачу им Канады. В свете победы Роднея переговоры опять были свернуты.
Однако в этот момент испанцы превзошли самих себя. В мае 1782 года испанский флот провел дерзкую операцию, закончившуюся захватом Багамских островов. Для дела привлекли американского капера Александра Гиллона, который пришел на подмогу союзнику с 28-пушечным фрегатом «Софт Кэролайн» и 9 бригантинами. 18 апреля 1782 года конвой в составе 9 американских кораблей Гиллона и 54 испанских транспортов с 2500 солдатами под командованием Хуана Мигеля Кагигаля-и-Монсератта покинул Гавану. 4 мая корабли подошли к порту Нассау, захватили все суда, стоявшие там (5 шхун, 2 шлюпа, 65 транспортов с припасами), и блокировали город. 6 мая Кагигаль отправил командиру Багамской военно-морской станции вице-адмиралу Джону Максвеллу требование капитуляции из 12 пунктов, угрожая в противном случае стереть Нассау с лица земли. 8 мая Максвелл подписал капитуляцию, согласно которой испанцам были переданы 1 фрегат, 11 кораблей рангом поменьше, 159 орудий, 6 мортир, 36 ручных гранат, 868 мушкетов, 31 пистолет и 86 шпаг. В плен попали 1462 англичанина, из которых 274 были регулярными солдатами, 388 – ополченцами, а 800 – матросами. Также испанцы захватили 2736 рабов, которых с удовольствием продали в Гаване на плантации. Весь архипелаг Багамских островов, согласно актам капитуляции, сдавался испанцам в полном объеме.
Как ни странно, по возвращении Кагигаль попал в немилость у губернатора Бернардо де Гальвеса. Дело в том, что Гальвес планировал вторжение на Ямайку и для этого ему были нужны все наличные силы. Кагигаль же, самовольно решив атаковать Багамы, по сути, вытащил из войск вторжения на Ямайку 2500 человек на месяц. По возвращении в Гавану Кагигаль попал в тюрьму, где отсидел 10 лет.
Тем не менее для англичан падение Багам стало шоком. Получив известия оттуда в начале июня, британцы стали срочно готовить новый раунд переговоров, однако 1 июля умер Рокинхэм, и в Лондоне начался очередной правительственный кризис. Пока Шелберн старался сколотить новый кабинет министров, Франклин, опасаясь, что Франция все же вступит в сепаратные переговоры за спиной у США, провел с Парижем переговоры по самому больному для французов вопросу – возврату долгов. Речь шла о суммах до 1778 года, когда Тринадцать колоний не признавал никто и они вообще не могли надеяться у кого-то что-то занять – это 18 миллионов ливров, выданных из казны собственно Франции, и 10 миллионов ливров, выданных Голландией под гарантии французского двора. 16 июля 1782 года был подписан франко-американский протокол, согласно которому эти 28 миллионов ливров должны были быть выплачены США в течение трех лет с даты заключения мирного договора, по очень льготному тарифу, вообще без процентов.
Однако не стоит думать, что Франция руководствовалась только интересами гуманизма и филантропии. Еще в записке королю от марта 1767 года Шуазель говорил, о том, что основная задача Франции – «вернуть себе место хозяина и арбитра в Европе». Далее он продолжал: «Во время последней войны английские колонии в Америке увеличивали силу Англии, тогда как таковые, принадлежавшие Франции, только ослабили ее. Наша задача состоит в том, чтобы уменьшить эту искусственную силу Англии, отделив от нее американские колонии, и, следовательно, уменьшить угрозы для Франции, которые затрудняют рост ее могущества в регионе». Французы не планировали создавать в Новом Свете новое мощное государство, они заботились о себе, о росте своего благосостояния. Так, Верженн и Неккер в полном соответствии с господствующей тогда теорией меркантилизма предполагали после войны заместить британское кредитование колонистов на французское, причем на тех же принципах. Французы настаивали на неизменности границ Америки, были против развития американской морской торговли, считая, что французский торговый флот вполне заместит в регионе британский, и т.д.
Кроме того, французы были возмущены, что после Йорктауна американская армия фактически самоустранилась из борьбы. Цитата из книги Яковлева «Вашингтон»: «Американские политики, как чуткий сейсмограф, реагировали на изменения на международной арене и считали совершенно излишним тратиться на армию. Все попытки Вашингтона убедить в противоположном и, следственно, довершить борьбу за независимость славной викторией, добытой французским оружием, но в руках американских солдат, были гласом вопиющего в пустыне. Он прибег к крайним средствам, взывая к чувству чести. В начале 1782 года в циркулярном письме губернаторам тринадцати штатов Вашингтон, как обычно, просил денег и прозрачно указал: „С прискорбием извещаю Вашу Светлость, что на основе самых достоверных сведений могу заверить Вас: французский двор очень недоволен отсутствием энергии и усилий в Штатах и тем настроением, которое представляется по меньшей мере склонностью, если не желанием, взвалить все бремя войны в Америке на Францию“.
Пятидесятилетний идеалист! Как будто война за независимость не дала достаточно доказательств, что торгаши легко расставались с честью, если вообще были знакомы с ней, но не с деньгами. Начиная от Йорктауна до мая 1782 года от всех штатов континентальная армия получила 5500 долларов, меньше ее расходов за день».
Дело дошло до того, что в конце 1782 года корпус Рошамбо покинул США, поскольку «воевать за американцев без американцев было немыслимо».
Именно поэтому к Шелберну был послан секретный представитель от Франции, который тет-а-тет обозначил новому премьер-министру французские условия. Отдельным пунктом тут стоял вопрос о рыболовстве около Ньюфаундленда. Согласно договору 1763 года, французы потеряли Канаду, но имели право на лов рыбы у этого острова. Французы предлагали не вписывать Ньюфаундленд в договор о мире, и тогда американцы не будут иметь права рыбной ловли у острова, а рыбные промыслы останутся за британцами и французами. Французы и испанцы были также обеспокоены тем, что американцы видели свою западную границу по реке Миссисипи. Существующие границы США уже были больше, чем территория Франции и Испании вместе взятых, а признание за Америкой новых территорий вообще бы их удвоило и поставило бы под угрозы испанские Луизиану и Западную Флориду. По иронии судьбы, выступая против этой экспансии, французское и испанское правительства эффективно поддерживали британцев в одном из моментов, начавших мятеж в Тринадцати колониях в 1760-х годах – использование вооруженных сил (на которые и вводились налоги) для поддержания четкой границы между колонистами и землями американских индейцев к западу от Аппалачей. Меж тем американский экспансионизм, направленный на расширение на Запад, был подкреплен уставами самых ранних колоний, которые указывали, преднамеренно игнорируя требования других стран, что они могут расширяться от восточного побережья Америки аж до Тихого океана.
Но американцы не собирались быть в этой дипломатической дуэли мальчиками для битья, они имели свои интересы и были полны решимости заключить мир на условиях, выгодных им.
Однако… Еще в мае 1782 года на мирных переговорах в Париже британский представитель спросил Франклина — а с кем, собственно, Британия должна заключить мир? С каждым штатом в отдельности? С каким-то государством, которое пока не существует?
Вопрос не праздный на самом деле. Цитата: «Полковник Никола, автор первых военных наставлений в США, в мае 1782 года представил Вашингтону обширный меморандум, в котором утверждал: „Война показала всем, и в первую очередь военным, слабость республики“. Нужно избрать иную форму правления. Если „некоторые люди настолько связали представление о тирании и монархии друг с другом, что их трудно разделить“, то следует дать Вашингтону „какой-нибудь титул поскромнее“. Никола тем не менее высказался назвать Вашингтона Джорджем I, то есть сделать королем. Никола не был одинок, идея замены республики монархией носилась в воздухе. Г. Моррис, например, писал в это время генералу Грину: „Наш союз может существовать только в форме абсолютной монархии“».
Надо сказать, что финансовые воротилы колоний вполне предполагали такое развитие событий, поэтому оставили армию без денег и без выплат. «Денежный кризис сознательно усугублялся банкирами, надеявшимися, что доведенная до отчаяния армия обеспечит интересы всех кредиторов, с ними рассчитаются по нарицательной стоимости обязательств конгресса, а они были скуплены по дешевке. Тогда в руках банкиров окажутся внушительные средства для инвестирования. Вашингтон с отвращением писал, что по замыслу Гамильтона и Моррисов на армию возлагается „роль заурядной марионетки для создания континентальных фондов“, которые уплывут в карманы менял и ростовщиков. С ними плантатору было не по пути.
В доверительном порядке он сообщил Гамильтону, что „армия... орудие, с которым играть опасно“. Если конгресс не изыщет способа компенсировать деньги офицерам и солдатам, они обратятся прямо к властям штатов и будут добиваться удовлетворения своих требований у них. Быстрые разумом Гамильтон и его друзья-финансисты без труда могли предвидеть результаты — они оказались бы у разбитого корыта, ибо в этом случае обязательства конгресса вообще никогда не были бы погашены».
Тем не менее слова британского представителя оказались побудительным мотивом, и 21 сентября 1782 года на заседании Континентального конгресса приняли акт-договор, провозглашающий создание нового государства. Он и начинался очень интересно: «Акт, подписанный для того, чтобы Его британское Величество мог заключить мир или перемирие с некоторыми колониями в Северной Америке, упомянутыми в данном акте». В список вошли тринадцать штатов — Нью-Гэмпшир, Массачусетс, Род-Айленд, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд, Вирджиния, Северная Каролина, Южная Каролина и Джорджия.
28 сентября Бенджамин Франклин, глава американской делегации, подал лорду Гренвиллу записку с американским видением условий заключения мира. В ней он писал, что «Его Величеству было бы целесообразнее уступить Канаду и Новую Шотландию США, дабы возместить вашим бывшим подданным все убытки и потери частной собственности во время войны». Британский секретарь по колониям Шелбурн даже не стал эту писульку показывать королю — он положил ее в стол на сутки, а на следующий день вернул с кратким резюме: «Мы рассмотрим этот вопрос только в том случае, если будет затронут вопрос о денежных компенсациях Англии за сдачу Чарльстона, Саванны и Нью-Йорка, которые до сих пор удерживаются британскими войсками».
Этим он ударил американцев по самому святому — по карману, и о Канаде с Новой Шотландией более не заговаривали.
К Франклину на помощь в переговорах из Испании прибыл Джон Джей (испанский министр иностранных дел, устав от попрошайничества настырного американца, писал о Джее: «Два его главных аргумента: Испания, признай нашу независимость, и Испания, дай нам побольше денег»). В свою очередь, Шелберн послал в Париж к Франклину и Дею Ричарда Освальда с заверением, что Лондон принимает американскую независимость без предварительных условий.
Джей же, прибыв в столицу Франции, первым делом узнал о контактах французов с Шелберном по поводу Ньюфаундлендских рыбных промыслов и, в свою очередь, послал сообщение британскому премьеру, в котором советовал избегать закулисных договоренностей с французами и испанцами.
8 октября 1782 года Голландия и США подписали договор и дружбе и торговле. К этому времени до Континентального конгресса дошли английские обязательства признать американскую независимость, и далее переговоры сосредоточились на мелких деталях. Американцы отказались от претензий на Канаду, в обмен им было позволено расшириться за счет долины реки Огайо и Северо-Западных территорий.
Но острее всего стояла проблема взаимных долгов. Еще в 1775 году часть лоялистов, бежавших из Тринадцати колоний, оставили все свое имущество в руках у патриотов. Естественно, это имущество было конфисковано и продано с молотка.
Другая часть лоялистов осталась в Америке, и было понятно, что после вывода британских войск им грозит разорение, конфискация имущества и другие малоприятные вещи.
Франклин и Джей, в свою очередь, парировали, говоря, что требуют репараций за массовое уничтожение американской собственности во время боевых действий английскими войсками, включая сюда и освобождение англичанами десятков тысяч рабов. Кроме того, говорил Франклин, конфискация лоялистской собственности была проведена правительствами отдельных штатов, а не конгрессом, поэтому и претензии надо предъявлять штатам.
Имущественные споры грозили затянуться до бесконечности, когда граф де Верженн предложил компромисс – пусть конгресс обратится к правительствам штатов с просьбой произвести репарации лоялистам. Этим решением оказались довольны все стороны. Англия формально включила в договор требования о компенсациях лоялистам, американцы же понимали, что ничего платить не будут.
Еще одним краеугольным камнем оставался вопрос Гибралтара. В сентябре 1782 года туда прошел большой английский конвой, испанцы и французы не смогли его перехватить, 10 октября началась разгрузка, а 20 октября британский флот сопроводил торговые корабли обратно. Новости о том, что Гибралтар снабжен всем необходимым, достигли Лондона 7 ноября, примерно в то же время об этом узнали в Париже, и стало ясно, что испанскими требованиями можно пренебречь.
30 ноября 1782 года был подписан прелиминарный мирный договор между США и Великобританией. Из книги Яковлева «Вашингтон»: «Узнав о сепаратном договоре, Верженн сделал соответствующее внушение американским уполномоченным. Ответ, написанный легким пером Бенджамина Франклина, с американской точки зрения был красноречив и убедителен. Старик философ заверил министра Бурбонов, что, подписывая договор, американцы не проявили должного „такта“, что, однако, объяснялось, „не недостатком уважения к королю, которого мы все любим и чтим“. Договор-де не сепаратный, ибо носит „предварительный“ характер. Франклин просил, чтобы инцидент не повлек за собой разрыва с Францией, и раскрыл соображения, которыми якобы руководствовались американцы: „Англичане, как я узнал, льстят себя надеждой, что уже разделили нас. Надеюсь, что это маленькое недоразумение останется в тайне, и пусть англичане пребывают в своем заблуждении“. В этом же письме Франклин попросил новый заем. Французское правительство, стоявшее на грани банкротства — до революции остались считаные годы, — выделило США еще шесть миллионов ливров. Франклин, надо думать, пожал плечами, почувствовав превосходство республиканского склада ума над монархическим. Его комментарий — французы не могут допустить, чтобы дорогостоящий костер угас из-за недостатка топлива.
Ухищрения Франклина были совершенно напрасны, в Лондоне отлично и в деталях знали обстоятельства по ту сторону неприятельского дипломатического фронта. Американские уполномоченные трудились в тесном кольце английских шпионов. Доверенный секретарь Франклина Бэнкрафт был английским агентом, курьер капитан Хайнсон, перевозивший самые секретные послания из Парижа конгрессу и обратно, состоял на жалованье англичан. Шпионом был Кармайкл, личный секретарь Сайласа Дина. Помимо „звезд“ первостепенной величины, в окружении американских уполномоченных толпились десятки шпионов второго положения. Арнольды не были исключением, а скорее правилом в рядах государственных служащих США при неизменном побудительном мотиве предательства — наживе. Как писал в то время французский посланник в США Верженну: „Личное бескорыстие и неподкупность отсутствуют в картине рождения Американской республики... Дух торгашеской алчности составляет, пожалуй, одну из отличительных черт американцев“. Француз знал дело и широко практиковал взятки...»
Далее последовали британские переговоры с Испанией и Францией. В этот самый момент отряд французского капитана Лаперуза (74-пушечный корабль «Скептр», фрегаты «Эстрэ» и «Энгажеант») разорял английские фактории на берегах Гудзонова залива. 8 августа был взят и сожжен форт Принца Уэльского, там взяли 7,5 тысячи бобровых шкур, 4 тысячи шкурок куниц и 17 тысяч гусиных перьев. 21 августа так же поступили с Йоркской факторией. 31 августа капитулировал форт Северн.
Однако из-за эпидемии цинги французы не утвердили господство ни над одним из фортов, поэтому фактически территория так и осталась де-факто принадлежащей англичанам.
В Индии англичане удерживали все захваченные в 1778–1779 годах у французов их колонии, тогда как в Карибском море английские захваты ограничились лишь островом Санта-Люсией, тогда как союзники захватили у англичан там Багамы, Западную Флориду, несколько островов Антильского архипелага, отбили Синт-Эстатиус. В средиземном море англичане потеряли Менорку и испанцы все еще продолжали осаду Гибралтара.
Изначально Мадрид предложил обменять на Гибралтар остров Пуэрто-Рико, однако при обсуждении в парламенте резко против выступили «набобы» с Ямайки, для которых новая колония на Пуэрто-Рико была бы конкурентом для ямайских товаров.
20 января 1783 года был подписан франко-британский предварительный договор. Стороны возвращали друг другу все территории, захваченные друг у друга, за исключением острова Тобаго, который оставался за Францией. Также Парижу возвращался Сенегал в Африке, который французы потеряли по итогам Семилетней войны в 1763 году. Испания получала Западную Флориду и Менорку, а также Восточную Флориду в обмен на Багамские острова. Так же наконец-то был решен о рубке деревьев в Белизе. Гибралтар же оставался у Британии. 3 февраля 1783 года Испания также подписала предварительный договор.
Оставалась Голландия, которая была самой пострадавшей стороной. Голландцы ничего не смогли захватить у британцев во время войны, однако чуть не потеряли все свои колонии, и только французы смогли для них спасти хотя бы часть их владений. Переговоры с голландцами шли аж до 2 сентября 1783 года. Англичане согласились вернуть почти все захваченные голландские колонии, кроме Негапатама в Индии.
Подписанный мир вызвал бурю негодования у британской общественности. Отказ от северо-западных территорий, передача концессии на рыбную ловлю у Ньюфаундленда американцам, фактический отказ от поддержки лоялистов – парламент был в шоке. Однако последний пункт был решен проще всего – на 1783 год палата общин вотировала средства на продолжение войны, однако военные действия не велись. Эти деньги и решили отдать в качестве компенсации лоялистам. Тем не менее парламент проголосовал против мирного договора, и Шелберн подал в отставку. В течение пяти недель Англия существовала без премьер-министра и чуть не произошел новый политический кризис. Однако решение было найдено – правительство номинально возглавил герцог Портленд, а двумя госсекретарями стали Чарльз Форкс и… ненавистный лорд Норт. Новый кабинет сменил Ричарда Освальда на Дэвида Хартли, чтобы согласовать мирный договор по новой, однако американцы отказались что-либо менять в документе – дело в том, что для вступления договора в действие он должен был быть подписан конгрессом, а переход через Атлантику и обратно занимал не менее трех месяцев. Поэтому в здании парижского отеля Хартли официально подписал тот вариант договора, который был согласован с Освальдом еще в ноябре 1782 года, и чуть позже в Версале отдельные договоры были подписаны с Францией и Испанией.
Война за независимость закончилась, а на карте появилось новое государство – Соединенные Штаты Америки.
