Юг Китая: Фуцзянь, Юньнань, Сычуань и Гуйчжоу – были самыми богатыми и экономически развитыми провинциями Сун (во многом благодаря производству чая, именно там появились и развивались такие легендарные его типы, как улун и пуэр). Природное богатство, однако, компенсировалось бедностью недр – большинство рудников находилось на Севере, откуда тащить тысячи тонн медных монет было чрезвычайно непрактично. Мы уже говорили, что именно Сычуань стала центром выпуска железных денег, так как колоссальные объемы экономики нуждались в массовой эмиссии, а кроме железа подходящего материала на Юге не нашлось (по весу и размеру железные монеты, впервые отлитые в 962 г., еще до установления в регионе власти Сун, повторяли танские и приравнивались по стоимости к 0,1 медной). Дополнительную пикантность ситуации придавал тот факт, что Сычуань веками была одной из самых сепаратистских провинций Китая – в любую смуту здесь возникали независимые королевства.
Труднопроходимая для крупных армий гористая местность, рассеченная бурными реками, вместе со стабильно сильной экономикой региона и населением, этнически и языково отличающимся от центральных китайцев, способствовали вечному желанию отделиться. Как мы помним, последнее кровавое восстание в Сычуани было подавлено уже при Сун, в 994 г. Кроме того, Сычуань граничила с государством Си Ся – упомянутыми уже тангутами, которым Сун платила дань (и даже в крайнем случае, была готова уступить им эту провинцию, будучи не в силах удержать ее, если бы тангуты начали новую войну). Все это привело к тому, что правительство всегда пристально следило за регионом, стараясь не допускать его чрезмерного обогащения. После подавления мятежа Ли Шуня меры предосторожности усилились и основой политики, проводимой в Сычуани, стало экономическое давление. Когда повстанцы были разгромлены, центр распорядился вывезти из Чэнду все ценности и для внутреннего рынка провинции выпускать лишь железные монеты, выкачивая из региона остатки меди, золота и серебра. Бонус от этого был троякий: в случае возможного захвата Сычуани тангутами государство не лишалось запасов меди, отсутствие медных монет в пограничье мешало вывозить их посредством торговли из Китая и, наконец, конфискованные в Сычуани медные деньги пополняли центральные казначейства, смягчая тем самым монетный голод столицы.
B 965 г., когда Сычуань перешла под контроль Сун, в ней была сохранена система железных денег, а мерой стоимости по-прежнему оставалась медь. Изначально 1 железный вэнь приравнивался к 0,1 медного, но в следующем году курс был поправлен до реального рыночного – 1 к 0,2. В дальнейшем власти столкнулись с двумя противоположными проблемами. С одной стороны необходимо было поддерживать курс, близкий к реальности, иначе народ просто отказывался использовать железные деньги, с другой – делать монету минимум в 5 раз тяжелее медной было чертовски неудобно и связки в 15 килограмм железных вэней были еще менее портативными. Попытки декларативно решить это противоречие приводили только к новым проблемам. В 971 г. правительство вообще запретило хождение медной монеты в Сычуани и был принят план: в течение 10 лет поднимать номинальную стоимость железной монеты на 0,1 вэня в год, чтобы в итоге сравнять ее с медной, но уже через два года под давлением рынка от этой идеи пришлось отказаться. В 991 г. эксперименты продолжились – было велено отливать «десятикратные» железные монеты, но они оказались чрезвычайно тяжелыми и громоздкими, этот проект был тоже свернут. На рынке в это время курс железного вэня составлял 0,16—0,26 медного в зависимости от местности. В 1005 г. правительство снова решило отливать крупную железную монету (весом 15,22 г) стоимостью в 1 вэнь, меньше, чем предыдущие, но больше, чем медные. Однако и они оказались слишком неудобными. Итогом всех этих мучений стал указ 1014 г. о изготовлении 210 тысяч связок новых железных монет в 10 вэнь и массой 7,53 гр., однако, и это еще был не конец! Под давлением рынка к 1021 г. их пришлось деноминировать в 10 раз до 1 вэня и наконец-то экономика заработала. Мелкие железные монеты были еще раз переоценены и приравнены к 0,5 вэня, что привело их в соответствие с крупными железными монетами. Номинальная стоимость металла в монете, впрочем, все равно оставалась на уровне примерно 36% от заявленной, в результате цены в Сычуани подскочили примерно в 2,75 раза, но рынок впервые стал стабильным, это равновесие сохранялось в провинции до падения Сун более 100 лет.
Тем не менее, железо только усугубило главную беду медных связок – низкую мобильность. Фунт соли стоил 1,5 фунта железа, а лян серебра можно было купить за 46 килограмм монет! Конечно, для купцов это был кошмар, причем, как мы упоминали выше, перейти на драгметаллы они уже физически бы не смогли (даже если бы преодолел инерцию мышления) – почти все их из Сычуани выкачивал центр. Масштаб бедствий позволяет оценить классическая хроника «Факты династии Сун» (宋朝事實), написанная уже во времена Южной Сун Ли Ю (李攸). Изначально она состояла из 60 томов, но оригинал их был утерян, позднее по уже упомянутой великой минской энциклопедии «Юнлэ дадянь» было восстановлено 20 томов, опубликованы в 1937 г. в Шанхае. Ли Ю пишет:
"В пределах Сычуани используются железные деньги; 10 малых связок весят 65 цзиней, большая связка весит около 12 цзиней. Ими пользуются при купле-продаже, но, когда дело доходит до суммы в три-пять связок, их очень трудно удержать в руках."
Это не удивительно – указанный вес превышал 20 кг. У торговцев остался единственный выход. Бумага. Гуйфаны в Чэнду не имели отбоя от клиентов, желающих свалить им тонны железа и получить взамен чеки цзяоцзы. Кстати, деньги jiāozi (交子) не стоит путать с пельмешками jiǎozi (餃子) – фонетика русского языка не позволяет адекватно отразить разницу в произношении. Гуйфаны росли как на дрожжах, в результате через несколько лет картель из 16 самых сильных домов подчинил и поглотил все прочие, образовав что-то вроде первого частного банка – Jiāozi hù (交子戶 или Jiāozi pù – 交子鋪). Люди так обрадовались избавлению от бремени железа, что почти никто не нес обналичивать чеки обратно, в результате этого гуйфанам пришла на ум логичная мысль пустить средства в оборот и напечатать побольше цзяоцзы. Доход они получали с любых разменных операций, обналичивание каждой банкноты стоило 30 вэней, лояльность государства банкиры покупали щедрыми пожертвованиями на ирригацию, зернохранилища и прочие общественные нужды. Номинал цзяоцзы вписывался на месте (обычно использовался диапазон 500-5000 вэней), на каждой стояла подпись хозяина гуйфана, обращались они в той же местности.
Государство в итоге фактически переложило на Объединение гуйфанов часть расходов по ежегодному сбору натуральных налогов, на оплату труда их весовщиков и хранителей. Кроме того, Объединение брало на себя расходы по сооружению плотин для защиты посадок. Налогов же гуйфаны не платили. За такую помощь государству 16 домов около 1000 года получили право на монопольный выпуск банкнот по всему Ичжоу – торговому сердцу Сычуани. В результате к 1011 г. внешний вид и номиналы цзяоцзы были стандартизованы, а их эмиссия согласована, для удобства организации бизнеса. Так же было введено необычное правило – периодически все цзяоцзы подлежали погашению, с дальнейшим перевыпуском. Цель этого была троякой. Во-первых, так избавлялись от потертых и пришедших в негодность листов. Во-вторых эта мера служила защитой от фальшивомонетчиков. Наконец, главной причиной стало то, что держатели гуйфанов часто злоупотребляли вложениями и обращали их в доходные для себя землю и недвижимость, что мешало в дальнейшем погашению банкнот по требованию. Закон о регулярном обмене гарантировал, что к указанному сроку будет подготовлена доверенная на хранение наличность. В результате перевыпуски служили своеобразным аналогом ревизии. Естественно, хорошо было в теории, на практике же, обычай довольно быстро выродился в простую формальную замену одних бумаг на другие, что позволило маскировать инфляцию.
Сколько же их наштамповали? Годовая эмиссия монет в тот период составляла порядка 10 млн. связок, оборот торговцев Сычуани же был равен примерно 1/10 всех монет империи, то есть порядка миллиона связок (миллиард монет, теперь, думаю, читателям неудивительны объемы сунских кладов!). В цзяоцзы в самом начале одномоментно обращалось порядка 10 тыс. связок монет. Отметим, что цзяоцзы не имели полных аналогов в мировой истории денег. От обычных ассигнаций они отличались 100% «предоплатой», их нельзя было получить иначе, чем обменять на аналогичную сумму монет. От товарных векселей же они отличались тем, что разрабатывались специально для дальнейшего самостоятельного обращения.
Мы уже говорили о великом труде сунского историка Сыма Гуаня «Помогающее в управлении всепронизывающее зерцало» (資治通鑑) – одной из важнейших и крупнейших исторических хроник Китая, однако, она заканчивается на Поздней Чжоу. Естественно, не могло не последовать дополнений этой фундаментальной работы, одним из самых известных стал двадцатилетний труд ученого Ли Дао (李燾) «Расширенное продолжение Помогающего в управлении» (續資治通鑑長編), 980 глав которого были закончены к 1183 г., за год до смерти самого Ли. Его работа является ценным источником по истории Сун и охватывает период с 960 по 1180 гг. Он пишет:
"Позднее материальные средства богатых домов истощились, и они не имели возможности отдавать то, что задолжали. Постоянно возникали тяжбы. К концу периода Дачжунсянфу (大中祥, 1008 – 1017 гг.) Би Тянь стал начальником перевозок [運輸主管, так, в Китае начиная с Тан именовалась должность чиновника, отвечающего за экономику: сбор налогов, монополии на соль и прочие товары и т.п. ] … Императорским указом Тянь совместно с Чжан Ку должен был выявить целесообразность использования цзяоцзы. Тянь и Ку постановили: если упразднить цзяоцзы, торговлю и обмен вести невозможно. Поэтому просили высшие инстанции учредить государственное управление и запретить народу выпускать частные цзяоцзы. [Центральное правительство] согласилось с их решением."
Не забудем, что это точка зрения китайских чиновников тех лет. Логично, что они валили все беды на гуйфаны. Современные историки, впрочем, считают, что дело было далеко не только в попытке доброго государства защитить обманутых вкладчиков. Например, Хино Кайсабуро (日野開三郎, 1908 – 1989 гг, известный японский синолог и исследователь экономики Тан и Сун) в своей статье «О развитии цзяоцзы» (交子の発達に就いて) делал логичное предположение, что империи Сун категорически не понравилось усиление экономической мощи и независимости Сычуани, проявлявшей, как мы знаем, регулярные тенденции к сепаратизму. Не менее важным фактором было желание поиметь свою долю с необычайно доходного предприятия (особенно с учетом регулярных войн с киданями и тангутами). В итоге в 1023 г. губернатор Сычуани (под предлогом жалоб на нежелание гуйфанов оперативно разменивать цзяоцзы) своим указом закрыл Общество и все его конторы (более того, запрет коснулся всех гуйфанов вообще), опечатал станки, отобрал конторские книги и повелел немедленно произвести размен на железные деньги. Естественно, это спровоцировало панику, наличности не хватило и в итоге цзяоцзы сдавали со скидкой до 30%, по 700 вэней за номинал в 1 связку. Тем не менее, это не идет ни в какое сравнение с чудовищной инфляцией, разразившейся позднее, когда за эмиссию взялось государство. В том же году Би Тянь сумел убедить правительство в необходимости цзяоцзы и в Чэнду началась уже государственная эмиссия. Были полностью скопированы все принципы эмиссии гуйфанов, в т.ч. годности купюр. Итого за 66 лет обращения состоялось 23 эмиссии первой серии (нумерация продолжала частные выпуски, обмен раз в три года) и 43 эмиссии второй серии (нумерация новая, меняли раз в два года).
Серии отличались не только нумерацией, но источником капитала. Первая линия полностью продолжала принцип векселей – люди сдавали монеты и получали цзяоцзы. А вот вторая уже была полноценными банкнотами в современном смысле слова – государство само отлило железных монет на разменный резерв и под них выпустило в обращение бумажные деньги. Естественно, там где частный бизнес имел хоть какое-то подобие совести, империя не имела ее совсем. В итоге на практике все монеты, собранные у населения, были немедленно обращены в доходы казны, а государственные выпуски обеспечивались монетой от силы на треть (например, первая государственная эмиссия состояла из 1.256.340 связок, под которые в качестве обеспечения было отлито … 360 тысяч монет!). Ситуацию какое-то время спасало то, что к размену требовали относительно небольшие суммы денег: 1-5 связок, так как обращать их в большем количестве было крайне неудобно. А так как никто в здравом уме не желал востребовать себе тонн 50 железа, то и обеспечения в 25-30% государству сначала хватало.
Долго такое счастье не продлилось. С 1044 г. Сун начала выплачивать Западному Ся дань, кроме того, потребовалось увеличить гарнизоны на границе и поставки фуража и продовольствия для солдат. Это привело к расходам примерно в 22 млн. связок в год и большую часть этой суммы правительство покрыло за счет эмиссии цзяоцзы. Пока бумажные деньги обращались в Сычуани – все было хорошо, но в 1045 и 1047 гг. правительство выдало 600 тыс. цзяоцзы налоговому управлению в соседней провинции Шэньси (при этом до 1020-х там также были в обращении свои частные векселя), что бы то закупило на них все необходимое у сычуаньских торговцев. Эти цзяоцзы не были обеспечены вообще ничем (хотя прозорливые чиновники умоляли отлить хотя бы 1/20 суммы). На первый раз прокатило – торговцы не востребовали большую часть суммы еще в течении 4-5 лет, а к тому моменту необходимый минимум монет таки был найден. Однако, это стало очень опасным прецедентом, тем более, что правительство непрерывно сокращало выпуск сычуаньской железной монеты: с полумиллиона связок в 993 г., до 30 тысяч к 1065 г. (потом, правда, снова пришлось поднимать до 130-230 тыс.).
Наконец, в 1072 г. Сун твердо встала на рельсы экономической катастрофы. Именно тогда было официально разрешено выпускать новые цзяоцзы, не дожидаясь обмена старых, в результате чего эмиссия мгновенно увеличилась в два раза. Отчасти это было связано со знаменитыми попытками реформ Вань Аньши (Wáng Ānshí, 1021 – 1086 гг.). Феноменально одаренный, Вань Аньши стал первым министром в возрасте всего 48 лет в 1069 г. Он был одним из величайших китайских поэтов, филологом, философом и исследователем социума. Свой незаурядный интеллект Вань Аньши приложил к попыткам реформировать систему государственного управления и улучшить благосостояние народа. Что бы понять суть его деятельности, нам нужно сделать маленькое отступление.
Экономика, как наука о поведенческих предпочтениях людей, вопреки мнениям некоторых, является вполне себе естественной наукой, экспериментальной по своей природе, с фундаментальными законами, которые люди открывали и исследовали на протяжении веков. Собственно говоря, Сун и здесь была пионером – именно при ней в китайском языке появился термин jīngjì (经济), означающий «упорядочение мира и вспомоществование народу», сейчас более известно его современное значение - «экономика». Отметим интересный факт. С точки зрения Запада время Сун было периодом настоящей технической, социальной, политической и экономической революции, временем невероятных инноваций, до которых сам Запад дошел только через века; если бы этот порыв не был погашен – возник бы феномен своеобразной «сунской Промышленной революции» и веку к XVIII не Европа открывала бы Азию, а Азия – Европу. У китайских же историков подход зачастую противоположный – вершиной своей цивилизации они считают Тан, а Сун презирают за административную и военную слабость. Дело в том, что европейские и китайские исследователи, в силу разного менталитета, одни и те же факты оценивают диаметрально противоположным образом. С точки зрения китайцев при Тан был порядок, насаждаемый железной рукой, комендантский час в городах, никакой свободной торговли и прочей ерунды, строгое конфуцианство, женщины знают свое место, империя ведет завоевательные войны и курощает жалких варваров на границе. При Сун – сплошной разврат, декаданс и упадок, торговцы богатеют и шастают где попало, женщины научились писать и читать и устраивают салоны, варвары обложили данью империю, о высоком никто не думает. На самом деле при Сун, естественно, были и объективные проблемы – в частности, утрата территорий, но, как мы уже говорили, суммы, выплачиваемые варварам в качестве дани для сунской экономики были что слону дробина, а северные территории, отжатые киданями и тангутами, никакой особой ценности все равно не представляли.
Однако, невероятное развитие бизнеса привело, естественно, и к невероятной коррупции – до уровня баронов-разбойников Америки XIX в. не дошло, но государство действительно не отличалось силой. Фактически Китай к середине XI в. шел в направлении неограниченного частного капитализма, подобного «Позолоченному веку» США. Хорошо это или плохо – добавлять к спорам Кейнса и Хайека мы тут ничего не станем, но эту ситуацию и хотел исправить Ван Аньши. Он был одним из первых в истории теоретиков социального государства и государственного капитализма в духе Муссолини, прото-кейнсианцем, считавшим, что необходим принципиально новый для тогдашней китайской государственной мысли путь развития. Не давить кованым сапогом любую частную инициативу, как при Тан и не отдавать все на самотек, как при Сун, а сочетать эти два подхода, тщательно контролируя крупный бизнес и поощряя мелкий. Его «Новая политика» (新法звучит как «Новый курс» Рузвельта) продолжалась с 1069 по 1076 гг, сопровождаемая жесточайшей критикой со стороны таких авторитетов как Сыма Гуан и Оуян Сю и закончилась отставкой Ван Аньши и его смертью от душевных переживаний в возрасте всего 65 лет. При этом, опять-таки, в классической трактовке его частичная реформа рассматривается негативно и называется чуть ли не основной причиной краха Сун, хотя знаменитый китайский историк Лян Цичао (梁啟超, 1873 – 1929 гг.) признавал, что «Новая политика» на тот момент была самой глобальной и сложной системой реформ в мире.
Ван Аньши хоть и был воспитан в классической традиции, но толковал ее весьма творчески. Например, упомянутый термин jīngjì изначально был позаимствован из даосских текстов (впрочем, там он употреблялся в характерной для даосов шизотерической манере) при Тан императором Тай-цзуном, но в оборот войти не успел. Его выкопал учитель Вана – Ли Гоу (李覯, 1009 – 1059 гг., реформаторы долго в Китае не жили), впервые сформулировавший ту политику, которую и продвигал позже Ван Аньши. Она состояла из 10 пунктов и была описана в сочинении ««План обогащения государства, план усиления армии, план успокоения народа» (富国策强兵策安民策). В руках его ученика «План» обрел форму следующих законов.
Закон о равном налогообложении (均税法) он же закон квадратного поля (方田法). Все земли надлежит перемерять на квадраты в 1000 шагов и обложить владельцев пропорциональным налогом (зависящим еще и от качества почвы). Естественно, он вызвал чудовищное возмущение лендлордов, так как даже частичная реализация в окрестностях столицы показала огромный масштаб уклонений от налогов. Аналогичный закон (矿税抽分制) был принят для полезных ископаемых. Закон о гидротехнических работах (水政法) должен был упорядочить эту жизненно важную деятельность. Вместо использования барщины каждый округ должен был ссужать при необходимости деньги на наем сезонных рабочих для обновления плотин и каналов. Более общий, Закон о найме на работу (募役法) аналогично должен был заменить барщину на общественных работах (которая взималась с крестьян, как трудовой налог) на наемный труд. Каждая префектура должна была выделить средства для найма, да еще и с надбавкой 20% в неурожайные годы. Закон был отменен после смерти Ван Аньши. Закон о защите деревень (保甲) вводил в действие т.н. систему баоцзя – группы безопасности из одного охранника с каждых 5 дворов, организованные по отрядам в 10, 50 и 500 человек. По сути это была милиция, предназначенная для ночных патрулей, полицейских функций и обучению боевым искусствам. Целью было снижение государственных расходов на оборону, Ван видел конечную цель системы баоцзя в том, чтобы «сделать фермеров и солдат единым целым». С целью улучшить управление войсками был принят закон о генерале и армии (将兵法), предписывающий разделить солдат на отряды по 2500 чел. включающих все рода войск (вместо прежней системы: армия кавалерии, армия пехоты и т.п.)
Наконец самыми спорными стали четыре следующих закона и несложно понять, почему. Первый из них назывался законом о трех колледжах (三舍法) и полностью реформировал систему образования. Реформа касалась, прежде всего, главной конфуцианской академии страны – Тай Сюэ (太學), основанной еще при Хань. Именно в ней проходило обучение большей части главных столичных чиновников. Ван Аньши разделил ее на три колледжа – Внешний, Внутренний и Высший, которые проходились последовательно, причем роль конфуцианства была сильно уменьшена, а роль естественных и гуманитарных наук – сильно выросла. В трех колледжах впервые в истории Китая будущим чиновникам надлежало изучать не только пыльные свитки философов, но и математику, юриспруденцию и даже основы медицины. Несложно догадаться, какой невероятный шок вызвало это у предыдущего поколения чиновников-философов, способных одной левой написать пространную поэму о соотнесении категорий Пути (Дао) и Морали (Дэ), но не способных подсчитать количество земли, облагаемой налогом, даже у себя под носом в столичном округе. Несложно догадаться, какая из реформ Вана была отменена самой первой.
Следующие три закона устанавливали то, что никто и никогда в истории Китая не делал. Они заставляли государство заняться бизнесом. Современный читатель, избалованный заботой государства, удивится – да чего тут революционного? Однако, по меркам Китая XI в. это было шоком. Никогда до того правительство империи не вступало в низменные торговые отношения! Эпоха Реформации в Европе с ее протестантской этикой, стала первой, в которой был преодолен антимеркантилистский дух древних. Только в Европе после Вестфальского мира культурным героем стал торговец. До этого во все времена и во всех странах героями могли быть кто угодно, даже, при определенных обстоятельствах, рабы, только не торговцы. С трудностями, с которыми сталкивались банки при христианстве, мы уже знакомы, но это всего лишь вершина айсберга. Начиная с Древней Греции и Древнего Китая на земле не было более презренного существа, чем торговец, христианство просто унаследовало это как часть впитанной им античной культуры. Аристотель, Платон, Чжу Си – кого из известных мыслителей не возьми – они могли одобрить что угодно, кроме торговли. По их мнению процесс обогащения априори являлся бесчестным, подлым, эксплуататорским и, что важнее всего, полностью противоположным нравственно-интеллектуальному совершенствованию – «благородный муж говорит о морали, и только низкий люд — о прибыли». Аристотель, тоже пытавшийся изучать первые законы экономики, относил к экономической деятельности только какие-то совершенно марксистские вещи, направленные на создание благ, необходимых для естественных потребностей человека. Любые же способы приумножения капитала он называл отдельным термином – хрематистика (от χρήματα «деньги») и считал их невероятно порочными и извращенными (кстати, антимеркантилистские идеи в Европе вполне выжили и воскресли с появлением коммунизма, а термин «хрематистика» встречается в «Капитале»). К сожалению, как показала практика, без развития бизнеса развитие общества невозможно; только благодаря неограниченной торговле за XIX столетие США прошли путь от богом забытой нищей колонии до мировой империи.
В Китае по аналогичному пути двинулась было Сун, не случайно XI-XIII вв. являются зенитом китайской мощи, но идеи неограниченного капитализма там разбились о скалу чжусианства. Мы уже писали об этом ответвлении конфуцианства, ультраконсервативном настолько, что их фанатизму позавидовали бы самые твердолобые имамы и старообрядцы. С точки зрения чжусианцев быть торговцем означало быть хуже чем неприкасаемым – это значило добровольно впустить в себя скверну материального мира и, вместо мыслей о высоком предаваться подсчету низменных богатств. И уж тем более таким богомерзким делом не могло заниматься само Небо – то есть государство, император и его верные чиновники! В Китае до 1911 г. даже никогда не существовало ничего подобного министерству финансов – нормальное функционирование хозяйства, как считали конфуцианцы, происходит вообще само по себе и есть следствие духовной гармонии Земли и Неба, а не каких-то мирских забот. Если в государстве что-то разладилось – значит гармония нарушена, пойди перечитай «Четверокнижие», а не заморачивайся реформами. Единственным ведомством, которое курировало экономические вопросы, было Ведомство налогов (戶部), существования которого было уже никак не избежать. Занималось оно, как явствует из названия, исключительно сбором подати. Неудивительно, что когда появились цзяоцзы государство сначала начисто их игнорировало (бездуховное занятие, пускай низменные люди сами разбираются), а затем-таки вписало их выпуск в компетенцию налоговиков – туда, куда впихивало все прочие экономические вопросы.
Неудивительно и то, что при таком попустительстве при Сун чуть сам собой не построился анархо-капитализм: государство считало себя настолько выше хоть какого-то регулирования торговли, что, по факту, только собирало налоги (и то, в основном, с крестьян, богачи мастерски уклонялись), всю прочую финансовую политику успешно проводили сами для себя на местах лендлорды, монастыри и монополисты. Конечно, они не имели права отливать монеты, но зато с успехом печатали никак и ничем не регулируемые (до определенного предела) цзяоцзы; и то – регуляция наступила не по экономическим, а сугубо по политическим мотивам. Если бы они возникли в менее сепаратистской области, нежели Сычуань, скорее всего, власть бы так и продолжила их игнорировать. Неудивительны и утраты территорий, которые торговцы считали бесперспективными, ведь богатейший Юг оставался за ними. Как мы позже увидим, за то, что действительно важно – они бились, как под Сталинградом, стояли насмерть так, что даже великие ханы монголов споткнулись в своих завоеваниях о Южную Сун. С северными же кочевниками, пока те не лезли за пределы Желтой реки, они предпочитали торговать, а не воевать.
В общем понятно, почему на три следующие реформы Ван Аньши ополчились все поголовно – от торговцев, до придворных философов. Первым законом, о торговле (Закон о сбалансированных поставках, 均输法) он повелел местной администрации скупать излишки товаров по всему Югу и перевозить их туда, где их дефицит, для перепродажи. Фактически, часть чиновников превращалась в государственных купцов, страна получала дополнительную прибыль, дефицит уменьшался, а монополисты-частники получали мощного конкурента в лице самого государства. При этом Ван Аньши не стеснялся демпинга и прочих мер полноценной торговой войны, с целью выбить с рынка самых зажравшихся капиталистов. Второй закон, о рыночном обмене (市易法), также называемый законом об исключении торгового сговора (商商法), был первым антитрестовым законом в истории. Им создавалось Бюро столичного рыночного обмена в Кайфыне и 21 обменный пункт в других городах. Эти учреждения мониторили рыночные цены и имели власть фиксировать их для данной местности, при этом, они и отвечали за скупки излишков. Последний закон, о зеленых ростках (青苗法), регулировал приобретение и хранение зерна правительством в урожайные месяцы и предоставление кредитов на зерно в месяцы его нехватки зерна по полугодовой ставке 20–30% (намного ниже ростовщиков), с выплатой процентов вместе с налогами летом и осенью. Правительство ссужало либо зерном, либо деньгами, при этом денежная стоимость зерна рассчитывалась в соответствии с рыночной ценой с учетом процентных ставок. Был установлен верхний предел объемов кредитования, доступных для различных домохозяйств, в зависимости от их уровня дохода. Согласно хроникам за шестилетний период действия закона правительство получило проценты в размере 2.920.000 гуань (1 гуань примерно 60 кг.) риса. Одна лишь эта реформа снизила кредитную нагрузку на домохозяйства, поколебала монополию торговцев и способствовала росту спроса на зерно.
Естественно, на практике все было не так радужно. Попытка регулировать свободный рынок (как и анализировала спустя почти 900 лет австрийская экономическая школа) ни к чему хорошему в долгосрочной перспективе не привела. Ричард фон Гланн, профессор экономики из UCLA, автор фундаментального труда «The Economic History of China: From Antiquity to the Nineteenth Century» и соавтор еще более фундаментального двухтомника «The Cambridge Economic History of China» пишет:
"Критики обвиняли местные власти в том, что они заставляли фермеров занимать деньги у государства, превращая программу кредитования в регрессивный налог. Похоже, что фискальные цели действительно преобладали над обязательствами по социальному обеспечению. Доходы от кредитной программы «Зеленые ростки», которая в первые годы своего существования приносила около 3 миллионов гуаней в год, или 27% чистой прибыли на капитал, были направлены на финансирование борьбы с наводнениями и голодом, а также на обеспечение пограничных армий. Несмотря на более низкие процентные ставки, неплатежи - даже после неоднократных отсрочек - были обычным явлением, и к 1080-м годам программа начала испытывать дефицит. Вливание государством новых кредитов в сельскую экономику, очевидно, скорее усилило, чем устранило вечный цикл задолженности, от которого страдали многие фермерские семьи."
Интересно, что поначалу эти три закона работали неплохо, налоговые поступления выросли на 40% и превысили доходы от сычуаньской чайной монополии. Однако, после пика в 81% доходы пошли на спад. Забавно отметить, что «Новая политика», впервые со времен Хань, почти уничтожила налоговые поступления в виде связок шелка (до этого тысячу лет служившего аналогом валюты). Именно после реформ серебро по сути осталось единственным фискальным товаром до 1911 г.
1070-е стали тяжелым временем для империи, в основном, благодаря войнам. Сун возжелала пересмотреть условия мира с тангутами, путем маленькой победоносной войны, а заодно, вновь привести к покорности почти забытый Дайвьет, результатом чего стал страшный разгром от вьетнамской династии Ли (об этом мы обязательно поговорим подробнее, это очень важный момент в истории вьетнамской государственности). До 1099 года продолжался замес с Западным Ся – строились крепости, удерживались осады, совершались походы. Все это требовало колоссальных расходов. Император Чжэ-цзун, пришедший к власти в 1085 г. после смерти отца, Шэнь-цзуна, был одним из самых гуманных и прогрессивных правителей в китайской истории, он пытался продолжать социальные преобразования Ван Аньши, снизил налоги для крестьян, ослабил уголовные наказания и в 1098 г. создал первое в мире управление по бездомным и престарелым, занимающееся строительством социального жилья. К сожалению, все это истощило казну еще больше. До 1086 г. курс «разбавленных» двойной эмиссией цзяоцзы более-менее сохранялся, банкноты в 1000 вэней шли по 900-960. Из-за войны цзяоцзы из Ичжоу возами везли в Шэньси, чтобы, как обычно, расплачиваться ими при закупках фуража и наборе рекрутов в армию. Шэньси поглощала около 1 млн. связок в год, к чему прибавлялись эмиссии для самой Сычуани. К 1107 г. печать банкнот превысила норму, установленную при начале государственных выпусков, в 20 раз, достигнув 25 млн. связок. К тому времени разменный фонд цзяоцзы был истрачен на военные поставки и обмен пришлось прекратить. В том же 1107 г. правительство сделало попытку заменить цзяоцзы на отпечатанные в Шэньси аналогичные по принципу бумаги qiányǐn (錢引), что бы избавится от нежелательных ассоциаций, но это не помогло. Рынок оказался наводнен бесполезной бумагой, курс провалился сначала в 4, затем в 10, наконец, в 100 раз. Усугубило проблему то, что Чжэ-цзун в 1100 г. умер, а на смену ему пришел последний сунский император Хуэй-цзун (宋徽宗). Он не был плохим человеком, более того, Хуэй-цзун был прекрасный художник и один из самых выдающихся каллиграфов (надписи на монетах той эпохи – его работа), а кроме того, музыкально и поэтически император был тоже весьма одарен. Вот только государственный деятель из него был никакой.
Хуэй-цзун не мог и не хотел исправлять ситуацию ни с финансами, ни с военными действиями с соседями. К этому времени государство киданей Ляо было почти разбито новой грозной силой – чжурчжэнями. Император, будучи нулевым политиком, увидел в этом шанс вернуть Сун былое величие и вместе с кочевниками добил остатки Ляо в 1125 г. В 1127 г. «благодарные» чжурчжэни вторглись в Сун, сожгли столицу и захватили несчастного Хуэй-цзуна вместе с наследником престола в плен, где они и скончались. Так рухнула одна из самых могущественных империй мира, ставшая сердцем всей восточноазиатской культуры.
