Большая игра

Рескрипт Петра I посланнику в Швеции князю Андрею Хилкову 21 августа 1700: «Изволили мы, великий государь, наше царское величество, с королевством свейским за многие их свейские неправды и нашим царского величества подданным учинённые обиды, наипаче за самое главное безчестие, учинённое нашим царского величества великим и полномочным послам в Риге в прошлом 1697 году, которое касалось самой нашей царского величества персоны, о чём свейским послам, на Москве будучим, ближний боярин наш Ф. А. Головин с товарищи в ответе говорили и на письме дали, а свейские послы о том до короля своего хотели донести и обнадёжили учинить за то над рижским генералом оборон; а после того на Москве живущий торговых дел королевского величества фактор иноземец Томас Книпер объявил с листа королевского величества, к нему посланного, список, в котором никакого удовольствования на оное предложение не учинено. И за тое Богом дарованную нам честь и за многие их свейския неправды и подданным нашим обиды указали мы, наше царское величество, всчать войну».

Фридрих II, «король-философ», говорил: «Если вам нравится чужая провинция и вы имеете достаточно сил, занимайте ее немедленно. Как только вы это сделаете, вы всегда найдете достаточное количество юристов, которые докажут, что вы имеете все права на занятую территорию».

Однако и Фридрих II добился осуществления своих замыслов не сразу. После захвата австрийской Силезии ему пришлось иметь дело с русско-франко-австрийской коалицией. Русское правительство, вступая в войну, руководствовалось тем соображением, чтобы «положить достаточные пределы силе такого государя, которого неправедные замыслы никаких пределов не знают».

В январе 1758 года, когда русская армия под предводительством Фермора вступила в Восточную Пруссию, прусский гарнизон Кенигсберга покинул город вместе с высшими чинами управления, а явившаяся 10 января к русскому главнокомандующему депутация жителей Кенигсберга заявила о готовности отдаться под покровительство русской императрицы при условии сохранения городских привилегий.

Руниверс выпустил очередную книгу серии Наглядная хронология - Россия – Китай. 400 лет добрососедства

В ночь с 4 на 5 ноября был произведен обыск здания парламента, и около полуночи в подвале был обнаружен Фокс вместе с приготовленным порохом. У Фокса, назвавшегося Джоном Джонсоном, также были найдены часы и спички.

Фокса доставили в спальню к королю около часа ночи 5 ноября. На вопрос монарха о цели его предприятия, Гай Фокс не стал отпираться и заявил, что намеревался убить короля и разрушить парламент. При этом заговорщик сослался на якобы существующее предписание папы римского о том, что «опасная болезнь требует незамедлительного лечения».

После этого Фокса доставили в лондонский Тауэр, где продолжились его допросы, а с санкции короля к нему начали применять пытки. 8 ноября от Фокса удалось получить устное признание, 9 ноября он назвал имена своих сообщников и раскрыл все детали заговора.

Из-за своей бесцеремонности и страсти к сутяжничеству по любому поводу Лагеркруна нажил себе множество врагов. Когда ему понадобилось сменить лошадь, он, завидев проезжающего мимо денщика с запасным гнедым конем - при седле, пистолетах и всем прочем, - просто-напросто забрал его. Конь принадлежал Карлу Строкирху, тридцатилетнему капитану из Нессельсты (область Сёдерманланд), который служил в присоединившемся к свите короля эскадроне лейб-драгун. Окликнув денщика, Лагеркруна выхватил у него поводья. Более того, генерал-майор считал себя вправе завладеть лошадью: он был высшим офицером и, как он утверждал, собирался использовать коня для королевских поручений. Свидетелем этого происшествия стал один из драбантов, Брур Роламб. Настоящий владелец гнедого коня, Строкирх, впоследствии был взят в плен, тогда как Лагеркруна избежал этой участи. В 1731 году, спустя двадцать два года после битвы, в Стокгольмском суде низшей инстанции, ведавшем южными предместьями, Строкирх вчинит Лагеркруне иск за конокрадство и в конечном счете выиграет дело, получив в качестве возмещения убытков 700 медных и 10 серебряных далеров.

Для наемника, не имевшего ни кола, ни двора, не успевшего обзавестись женой и детьми, странствующего по миру без всякой привязанности и долгосрочных целей, костюм, видимо, был одной из самых больших радостей, своего рода утешением, предметом соперничества с товарищами, визитной карточкой для нанимателя. По некоторым данным, ландскнехты тратили на одежду почти все свое жалование.

Ландскнехты были опорой трона Максимилиан I, его детищем и заслуживали, по его мнению, привилегий.

Начиная с XII – XIII вв. во многих странах Европы были приняты законы против роскоши, которые регламентировали одежду сословий. Ландскнехты своей манерой одеваться открыто нарушали сложившиеся нормы.

Максимилиан I освободил их от соблюдения этих законов, заставив рейхстаг, проходивший в Аугсбурге в 1503 г., предоставить ландскнехтам право одеваться так, как они того пожелают. Мотивировал он это так: «Их жизнь настолько коротка и безрадостна, что великолепная одежда — одно из их немногих удовольствий. Я не собираюсь отбирать его у них».

Движимый тщеславным чувством, желая продлить удовольствие, Людовик XIV не желает прислушиваться к советам Великого Конде, предлагающего без промедления двинуть войска к Амстердаму, который вдобавок уже готов к поражению. Король предпочитает брать города один за другим, прибегая к стратегии великолепных осад, что дает королевским войскам возможность щеголять при полном параде, а королевским художникам — писать новые батальные полотна для потомства. Промедление смерти подобно: голландцы, воспользовавшись задержкой, открывают Мюйденские шлюзы Зюйдерзее (внутреннего моря Нидерландов). Наводнение захлестывает области, находящиеся в низине, — и величественное продвижение королевских войск остановлено: не проходит и трех дней, как Амстердам, сердце голландской республики, превращается в остров среди моря… Продолжая открывать шлюзы в своих плотинах, голландцы оказывают ожесточенное сопротивление, что удается им благодаря военным кораблям. В конце июля король, разочарованный столь бесславным концом эпопеи, возвращается в Сен-Жермен, оставив «на месте потопа» герцога Люксембургского и двадцать тысяч солдат

Все они выражают опасение, как бы московитам не удалось захватить Ревель; владея таким важным приморским пунктом, московский царь будет полным властителем Балтийского моря; от Ревеля ему всего 3 дня пути до Померании и др. имперских земель и он с свойственной ему страстью к приобретениям и завоеваниям не ограничится одною Ливонией; весь союз его с Магнусом и предпринят главным образом из желания добиться господства на Балтийском море, доступа к нему своих подданных и расширения своих владений вдоль приморской полосы восточной Балтики. Если московский царь добьется этого, то он будет абсолютным господином всего севера Европы. В виду всего этого необходимо снарядить посольство и к Магнусу, и к московскому царю и потребовать от них, чтобы они оставили осаду Ревеля. Магнусу следует поставить на вид, что он как голштинский князь — ленник императора, а потому и не имеет права признавать над собою ленное господство Москвы

Появление конвульсионеров связано с именем Франсуа Парижского. Он был старшим сыном советника Парижского парламента. Рано увлекшись янсенизмом, он после смерти отца уступил его место в парламенте своему младшему брату, чтобы целиком посвятить себя набожным размышлениям. Франсуа умер в 1727 году, в возрасте тридцати шести лет. Янсенисты почитали его святым, хотя он последние четырнадцать лет не был у причастия под предлогом, что недостоин его. Перед смертью он продиктовал свое исповедание веры и завещал похоронить себя, как бедняка, на общем кладбище. Выполняя волю покойного, Франсуа Парижского похоронили на приходском кладбище церкви Святого Медарда, куда уже на следующий день собралась толпа калек в ожидании исцелений. Некоторые фанатики публично бичевали себя, раздирали на теле лохмотья и доводили себя до экстаза, сопровождаемого конвульсиями. Постепенно их число росло, у них появились учителя, которые проповедовали на могиле "пророка", возбуждая толпу невероятными корчами тела. Экзальтированные до безумия последователи этих учителей готовы были идти за ними куда угодно и на что угодно; были случаи, когда они выступали против королевской армии с оружием в руках.

К 80 летию Победы Руниверс публикует на Rutube 20 серий документальной киноэпопеи "ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ" (Неизвестная война). Фильм № 2. Битва за Москву.

В ночь на 19 июня 1574 года, не уведомив сенат, в обстановке строжайшей секретности Генрих Валуа покинул королевский замок Вавель и поспешно направился в сторону границы. Короля сопровождали его постельничий Ян ду Хальде, дворянин Жиль де Сувр, врач Марек Мирон и капитан королевской гвардии Николя де Ларшан. Отъезд короля, однако, не остался незамеченным. Немедленно за ним снарядили погоню, которую возглавил каштелян войницкий Ян Тенчинский. Когда кортеж короля приблизился к границе, его заметил освенцимский староста. Старик скинул с себя одежду, бросился в реку и поплыл к королю с криком: «Светлейший господин мой, почему ты убегаешь?». Тут же Генриха настигла и погоня. Король объяснил Тенчинскому, насколько важно сейчас его присутствие во Франции, обещал вернуться через несколько месяцев и заверил, что у него достанет сил носить сразу две короны, и сверх всего подарил ему бриллиант. Тенчинский был растроган до слёз, выпил по польскому обычаю каплю собственной крови в знак уважения к королю, и вернулся в Краков.

Миних на громадной рыжей кобыле проскакивал меж рядов, возвещая солдатам:
— Первого, кто на вал Перекопи ханской взойдет с оружием и цел останется, жалую в офицеры со шпагой и шарфом… Помните, солдаты, об этом и старайтесь быть первыми!
Окрестясь, солдаты кидались в ров, как в пропасть. Летели вслед им рогатины и пики, из которых тут же мастерили подобие штурмовых лестниц, и лезли наверх, беспощадно убиваемые прямо в грудь янычарами… Дикая бойня возникла на приступе каланчей. Топорами рубили солдаты двери, чтобы проникнуть внутрь башен. Врукопашную — на багинетах, на ятаганах! — убивали людей сотнями, тысячами…
Миних часто спрашивал своего адъютанта
— Манштейн, хоть один солдат взошел ли на вал?
— Увы, экселенц. Всех сбросили вниз.
— Вот же он…, герой! — закричал Миних, когда на валу крепости, весь в дыму и пламени, показался первый русский солдат. — Кто бы он ни был, жалую его патентом офицерским!

В храме Святого Станислава Генрих произнес утвержденный текст клятвы и был произведен обряд помазания. Когда это было совершено, Генрих, с короной на голове, державой и скипетром в руках, сел на трон и, в свою очередь, принял клятву сенаторов. Так началось правление, которое он однажды оценит как самый печальный эпизод своей жизни. Однако, предзнаменования говорили в его пользу: никто в этот день не был убит, случай небывалый в истории коронований польских монархов...

С самого начала были омрачены отношения короля и его подданных. Генрих старался не разочаровывать народ, поддерживать церковь, согласие и справедливость. Увы! повсюду он видел лишь нищету, раздоры, клевету. Он совершенно не мог понять нравов и обычаев своей новой родины. Воспитанный на французском понимании королевской власти, которое основывалось на римском праве, он приходил в отчаяние от этой анархической республики, согласно законам которой король был бессилен без единодушной поддержки всех остальных. Заседания сейма, посвященные коронации, длились уже два месяца, а до конца было далеко. Сатирические куплеты того времени рисуют образ монарха, который с бессмысленным видом присутствовал на бесконечных дебатах, где каждый депутат изощрялся в красноречии на языке, совершенно для него непонятном

Смотритель встретил ранних гостей очень радушно. Он сказал, что открывать сокровищницу так рано ему еще не приходилось, но ради будущего родственника он готов пойти на нарушение правил. Как только Эдвардс ввел посетителей в хранилище, священник выхватил из плаща небольшую дубинку и ударил его по голове. Потерявшего сознание старика связали и сунули в рот кляп. Затем Блад открыл ограждение и взял со стола корону, державу и скипетр. Несколькими ударами все той же дубинки он сплющил корону, чтобы она поместилась в сумку. Выпавшие из нее драгоценные камни налетчики тут же собрали и рассовали по карманам. Держава легко поместилась в сумку, а вот с длинным скипетром возникли проблемы. Один из налетчиков, которого священник представил смотрителю Хантом, достал припасенную на этот случай ножовку по металлу и принялся распиливать его пополам.

Пока все шло по разработанному несколько дней назад плану. И если бы не вмешательство фортуны, неожиданно решившей в самый ответственный момент отвернуться от похитителей, им бы наверняка удалось скрыться с добычей.

Намерение свое улизнуть король все еще скрывал даже от главных своих министров. Перед уходом в спальню, он приказал Джеффризу явиться в кабинет рано поутру и, ложась в постель, шепнул Мюльгреву, что известия из Гонгерфорда были весьма удовлетворительны. Все удалились, за исключением герцога Нортумберланда. В три часа утра во вторник 11 декабря, Иаков встал, взял большую печать, отдал Нортумберланду приказание не отпирать дверей спальни ранее обычного часа и скрылся потаенным ходом, вероятно, тем самым, которым был приведен Годльстон к смертному одру Карла II. Сэр Эдвард Гельз ждал короля в наемной карете. Иаков доехал в ней до Милльбанка, где переправился через Темзу в небольшом ялботе. Проезжая мимо Ламбета, он бросил государственную печать в реку, откуда она, по прошествии многих месяцев, случайно была вытащена рыбачьим неводом.