Мы давно привыкли к стереотипному «разделению» человеческого знания. С одной стороны, существуют науки естественные (точные), обладающие строгой фундаментальной теорией и понятной методологией измерений. С другой стороны, есть науки, которые иногда называют «неестественными»: социальные и гуманитарные, а также экономика и управленческие дисциплины. Такое разделение кажется особенно ярким в эпоху, когда мы с малых лет постоянно слышим о том, что мир стремительно и бесповоротно меняется.
Действительно, динамика перемен поражает. Информационную повестку в своё время кардинально переворачивали застучавший телеграф, появление первого паровоза, изобретение пенициллина, запуск первого искусственного спутника Земли и появление клонированной овечки Долли. Сегодня эту роль взял на себя искусственный интеллект, который заново перестраивает средства массовой коммуникации. Общество склонно смотреть на наступающие технологии с огромным пиететом, ожидая полного слома старых устоев. Подобная наивная вера в технологическое всемогущество очень напоминает телеоператора Рудольфа (Родиона) из фильма «Москва слезам не верит», который вдохновенно предрекал скорую гибель всего остального искусства ради «одного сплошного телевидения».
Однако за этой иллюзией бесконечных технологических прорывов скрывается парадоксальная истина. Мир действительно меняется каждый год, стремительно и не впадая в самоанализ, но остается главный вопрос: а как это реально трансформирует жизнь человечества?
Достаточно открыть Ветхий и Новый заветы, перечитать пьесы Шекспира или Софокла, обратиться к изречениям Конфуция, чтобы понять: все сказанное сотни и тысячи лет назад про людей, их отношения, социальное устройство, производительные силы, капиталы и истинные ценности продолжает оставаться абсолютно актуальным и сегодня.
Трудный для преодоления Маркс, ужасный Макиавелли, Кант с его доказательствами и даже суфийские сказки Средневековья продолжают удивительно точно описывать нашу реальность. Все они говорят об одном — об огромной сложности мира и о том, что жить в нем — весьма «трудозатратное» увлечение.
Секрет этого исторического постоянства прост. Все сходятся во мнении, что человек как «социальное и биологическое явление, отягощенное зачем-то разумом» был и остается ровно тем же самым мыслящим биологическим и социальным объектом. Наша базовая природа не меняется с появлением новых открытий. Именно это понимание неизменности человека мешает относиться к технологическим новшествам с излишним восторгом. Осознание того, что фундаментальные законы человеческого поведения остаются прежними, заставляет нас заново взглянуть на значимость социальных и гуманитарных наук, ведь именно они становятся ключом к пониманию общества в эпоху бесконечных перемен.
Настоящие перемены в общественном устройстве далеко не всегда приходят с грохотом очередной технологической революции. Чаще всего они вносят изменения в способы организации нашей жизни маленькими, порой совершенно незаметными шагами. Год за годом, постепенно накапливаясь, эти сдвиги в итоге создают принципиально новую систему отношений и новую систему деятельности, в которую постепенно включаются люди.
Осваивая правила этой новой среды, человек начинает сравнивать их с принципами предшественников. Вполне естественно, что в определённом возрасте люди склонны отвергать всё, что делалось и создавалось до них. Молодое поколение изобретает собственные правила и пробует модели поведения, кардинально отличные от родительских. Как правило, такой период активного отрицания длится некоторое время — ровно до тех пор, пока человек не повзрослеет.
Но что происходит с обществом, если процесс взросления затягивается? Сегодня мы наблюдаем интересный феномен: возраст молодости, то есть тот самый период легитимного отказа от родительского опыта, продлён до 35 лет, и звучат идеи о его дальнейшем увеличении. Это влечёт за собой серьёзные структурные изменения.
Возникает специфическая правовая модель, требующая постоянной поддержки, мер льготного обеспечения и заботы о «подрастающем» поколении, которое на деле уже давно является половозрелым и подчас делает осознанный выбор в пользу «чайлдбезопасности» — защиты себя от порождения потомства. Параллельно с этим происходит отказ от родителей и ответственности за них. Уже очевидно, что эти асоциальные явления между собой связаны.
Подобные моменты наслаиваются друг на друга и создают медленную, крайне осторожную модификацию старой ткани традиций. Общество действует как глубокий эволюционный механизм, постепенно вырабатывая новые варианты изменения своей базовой модели. При этом жажда и ожидания радикальных, революционных преобразований никуда не исчезают — они повторяются в каждом молодом человеке, порождая так называемую «иллюзию поколений».
Почему это лишь иллюзия? Потому что по мере неизбежного взросления людей всё вокруг меняется, и именно таким парадоксальным образом общественная система сохраняет свою фундаментальную устойчивость. Система деятельности сберегает сама себя, внося необходимые коррективы в соответствии с выработанными новыми реакциями на взаимодействие с «окружающей средой». Так кажущийся конфликт отцов и детей становится важнейшим инструментом социальной эволюции.
Попытки измерить общество, представив его как простую совокупность людей и систему математических отношений между ними — это подход, который можно смело назвать «очень позапрошлым веком». Это всё равно что пытаться описать сложную природу солнечного света исключительно через прямолинейное движение тел в ньютоновской физике. Никто не спорит, что механика Ньютона верна: она позволила человечеству рассчитать космические скорости и вырваться за пределы Земли. Однако выяснилось, что для создания современных технологий, будь то полимеры, углеродные материалы или системы связи 5G, потребовались принципиально иные описания нашей реальности. Естественные науки сделали шаг вперед через разработку новых концепций и фундаментальное моделирование.
С науками «неестественными» ситуация оказалась куда более запутанной, или, как пишут в некоторых социальных сетях, здесь «всё сложно». В какой-то момент социальные и гуманитарные дисциплины поверили в своеобразное «проклятие неметричности». Они забыли, что точные науки тоже когда-то развивались через ошибки, и начали искать особые способы отношения к себе, изобретая в социологии собственные аналоги физического «теплорода» и «эфира». Эта деятельность привела к тому, что дисциплины стали претендовать на всеобщий охват, а важные отличия между социальными и гуманитарными науками растерлись в пыль.
Главной ловушкой для исследователей стал так называемый парадокс наблюдателя. Представив общество как простую сумму людей, учёные вошли в непреодолимое противоречие: невозможно объективно познать самого себя, поскольку познающий субъект сам является частью познаваемого общества. Ухватившись за красивую мысль, что «если в капле воды отражается океан, то в человеке можно увидеть общество», они принялись прогнозировать социальные процессы и явления. И начали раз за разом ошибаться.
Безусловно, иногда экспертам удаётся предвидеть развитие событий, но механизм этого предвидения далёк от строгих метрик. Один известный аналитик-прогнозист на вопрос о том, как он конструирует свои точные выводы, ответил ошарашивающе честно: «Это делает моё бессознательное». И этот интуитивный подход парадоксальным образом работает с куда большей достоверностью, чем простая теория вероятностей. Это означает, что объективно существуют и должны быть найдены модели, способные корректно отражать социальную действительность. Первые шаги уже сделаны: например, современная нейропсихология ушла от абстрактных рассуждений и начала успешно оперировать вполне конкретными, измеримыми моделями человеческого поведения.
Сегодня мы оказались в ситуации, когда происходящие в мире события перестали укладываться в рамки классических концепций общественного устройства.
Если в прошлом для объяснения социальных процессов было достаточно опираться на пирамиду Аристотеля, концепцию кланов Макиавелли, теорию производительных сил и производственных отношений Маркса или на рыночные (договорные и сетевые) модели институционалистов, то теперь стало очевидно: привычные материалистические модели больше не могут описать всю сформировавшуюся сложность общественных отношений.
В прежние времена управленцам хватало простых условных моделей легитимности — как в притче, гласящей: «Не доводите народ до смеха в момент, когда приходит сборщик налогов». Но современная реальность диктует необходимость поиска совершенно иных теоретических концепций, способных обеспечить проектирование социальных экспериментов и разработку нового управленческого инструментария.
В этих условиях методологи соревнуются в попытках описать новую реальность, а главным инструментом верификации различных гипотез стала опросная социология. За последние годы этот метод приобрел поистине тотальный характер и официально вошел в повседневную практику управленческой деятельности, закрепившись в нормативных актах. И в этом кроется колоссальная польза: опросы позволили внедрить в систему оценки эффективности государства важнейший индикатор, о котором еще десять лет назад нельзя было и подумать.
Теперь ключевой составляющей государственного управления признано понимание людьми сути принимаемых решений и их согласие с ними (пусть иногда даже и вынужденное).
Эта практика дает возможность в реальном времени видеть динамику общественных настроений и сопоставлять их с нарративами текущей повестки дня.
Параллельно с внедрением этих инструментов происходит глобальный пересмотр фундаментальных основ понимания феномена общества и государства. Мы наблюдаем отчётливое стремление исследователей обратиться к забытым или когда-то отвергнутым идеям предшествующих поколений. Именно поэтому сегодня тезисы о культурно-исторической обусловленности активно рассматриваются научными и исследовательскими центрами по всему миру. Привычные концепции подвергаются масштабной ревизии: например, ставится под сомнение и отвергается идея о строгой прагматичности экономического поведения человека, пересматриваются взгляды на роль бессознательного и трактовка понятия «потребности». Становится очевидным, что архаичные, но простые и понятные идеи социального устройства из прошлых столетий и даже тысячелетий вновь становятся актуальным предметом рассмотрения. Управленческая мысль возвращается к своим историческим корням, чтобы найти в них надёжную опору для работы со сложным современным обществом.
Инновации, кризисы, смена поколений и технологические прорывы — всё это лишь сложный фон, на котором разворачивается социальная эволюция.
Ключевой ценностью в этой динамичной системе координат становится принципиально иное отношение к государству: оно должно восприниматься как важнейший институт, чьё главное предназначение — обеспечивать сохранение и развитие общества. В фокусе всей этой масштабной управленческой деятельности находится сам человек.
Именно человек был и остаётся основным, а по сути — единственным производителем абсолютно всего, что случается в нашей жизни, ведь мы производим не только полезные блага, но и саму социальную реальность со всеми её вызовами.
Понимание этой фундаментальной роли человека — главное условие для успешного государственного планирования и выстраивания социальной архитектуры.
Сегодня мы оказались на уникальном историческом рубеже, столкнувшись с системными противоречиями. Мы живем в переломное время, опыт и решения которого наши потомки будут изучать с особым вниманием. Наши попытки найти новые модели управления, осмыслить культурно-историческую обусловленность и заново научиться понимать общество станут для них важнейшим историческим уроком.
Однако для того, чтобы этот сценарий воплотился в жизнь, мы обязаны выполнить одно критически важное условие.
Нашему поколению необходимо успешно справиться с текущими угрозами, чтобы будущие поколения могли позволить себе спокойно заниматься наукой и изучать нас, а не тратить все силы на восстановление разрушенной человеческой цивилизации.
Формирование новых подходов к управлению общественным развитием и подготовка компетентных специалистов — это не просто амбициозный эксперимент, а безусловное требование времени. Именно от нашей способности грамотно выстроить социальную архитектуру сегодня зависит то, каким будет общество завтрашнего дня.
Государственное управление; Социальная эволюция; Опросная социология; Культурно-историческая обусловленность; Социальная архитектура; Общественное согласие; Модели управления обществом
